13268_159872764182730_1855693744_n35_s14030924_1231050143618648_2029933980_n ФИЛ ВОДАСтало известно, что книга «КОДЕКС ЧЕСТИ» — антология избранных произведений лауреатов и членов жюри, премирована на Международном конкурсе Национального Союза журналистов Украины «Украинский язык — язык объединения» в одной из номинаций «Языковое многоголосье».

Подробности следуют.

 

Виктор Левенгарц
(Вупперталь, Германия)

Самовольная отлучка

Небольшим усилием Витька потянул на себя доску в заборе, отвёл её в сторону и вылез за пределы части. Не многие знали эту лазейку, которую называли «выходом на свободу». Но Витька знал.

Он шагал по пыльной серой дороге, растрескавшейся от сухого ветра и недостатка влаги. В придорожном овраге росли худые жёлто-белые ромашки с редкими листочками на тонких ножках, колокольчики, васильки и другие цветы, названия которых он не знал или не помнил. Витьке казалось, что всё — и цветы, и овраг, и мелкая галька, и более крупные камни по обочинам — смотрит на него как на приезжего гостя, что они не просто забыли его, как порою забывают людей, которых давно не видели. Нет, ему казалось, что они его совсем не знают, несмотря на то, что он не один раз проходил здесь.

Одинокое на безоблачном небе солнце сушило и без того уже иссохшую, как лицо старого человека, землю.

Обутые в тяжёлые кирзовые сапоги ноги горели, словно их надолго опустили в горячий песок. Но Витька не замечал этого, он мог бы шагать ещё долго, потому что солдатская жизнь приучила его не обращать внимания на усталость и потому что только у короткой дороги есть конец, и знаешь, когда он наступит, а он не знал, какая у него — короткая или длинная. Со стороны казалось, что идёт он вне времени и не первый год. Гимнастёрка его выгорела и была в нескольких местах потёрта, а волосы и брови приобрели выжженный пшеничный цвет.

Витьке вспомнилось, что как-то в конце дня прошлой осенью, уже покрасившей листву в лимонно-жёлтый, красный и бордовый цвета, он шёл по этой дороге и видел, как почти все листья становятся невидимыми и только жёлтые медными бляшками мерцают в темноте, как кусты сливаются с лесом и остаётся одна линия горизонта, которая делит всё пространство на два цвета — чёрный и матово-белый, скорее даже серый. И уже светившиеся в темноте далёкие огоньки пропали. Мокрая парная земля источала запах опавших листьев, и промозглый ветер заставлял людей плотнее закутываться. Тогда он не испугался и не почувствовал себя одиноким в эту сумрачную, ветреную погоду. Он вспомнил, что видел таких, на первый взгляд, одиноких и несчастных, но на самом деле не одиноких и даже счастливых людей, потому что в этот миг они слились с миром природы, с вечерними парными запахами, с темнотой и ветром, и стали его естественной неотъемлемой частью. Тогда с сердцем, наполненным светом и радостью мира, Витька шагал по дороге.

Витька шёл и думал о том, что каждый человек живёт определёнными этапами. Самый длительный период у него был до армии. Но кончился он как-то резко, сразу, когда он надел гимнастёрку и сапоги, показавшиеся ему очень тяжёлыми, и в его биографии наступила новая полоса. Отголосками жизни до армии были письма сюда — в это короткое солнечное жаркое лето с безоблачным небом и сухой землёй и в снежную холодную зиму. Потом письма стали приходить редко, и через девять-десять месяцев он их и вовсе перестал получать. Так высыхают реки. Наверное, так и должно быть. Люди, если их нет рядом, на время уходят из жизни. А письма? Письмами не поможешь. И ничего тут не поделаешь.

Уже более шести часов прошли с того момента, когда он самовольно, без увольнительной, ушёл из части. Но возвращаться, хоть и надо было, не хотелось. И не потому, что начальник штаба объявил ему за прошлую самоволку пять суток ареста, которые он так и не отсидел, а потому что уже шёл к концу второй год службы, к которой он так и не смог привыкнуть.

Витька перепрыгнул овраг, отделяющий дорогу от забора, отодвинул доску и пролез на территорию части.

* * *

Когда командир третьей роты старший лейтенант Жуков, или просто Жук, как его негласно звали, неожиданно повысив голос, — у него было плохое настроение то ли из-за постоянного беспорядка в роте, за что ему около года оттягивали присвоение очередного звания, или оттого, что не выспался после ночного дежурства, — построил роту для объявления приказа по части, касающегося только его подразделения, он увидел, что рядового Бубнова, ради которого и было устроено это построение, опять нет в строю.

— Рота! Повзводно становись!

Как прибрежная галька под напором морской волны с шумом собирается у кромки воды, так и по команде, подхваченной старшиной роты и командирами взводов, в проход казармы со всех сторон выбежали солдаты, быстро занимая своё место.

Витьки Бубнова в строю не было. «Его не было и днём, когда рота шла на обед, но утром, по-моему, он был», — подумал Жуков и ещё раз осмотрел строй, внимательно изучая лицо каждого солдата, словно видел их в первый раз. Он мысленно спрашивал солдат, наверное, кто-то из вас знает, где находится Бубнов, но почему-то не хочет сказать об этом ему, своему командиру.

Перед ним стояли семьдесят пять человек без одного. Семьдесят четыре жизни, не похожих одна на другую, связанных между собой единством строя, воинской дисциплиной, но разные, как клубни картофеля одного куста, разные по росту, по сроку службы, по характеру, по мыслям, но, как он думал, готовые как один пойти на любое испытание, возможное в условиях солдатской жизни.

Семьдесят четыре человека знали Витьку Бубнова и знали причину, чем вызвано было построение, но ни один из них не знал, где он сейчас находится. Одни сосредоточенно, другие рассеянно, словно всё, что происходит в казарме, их не касается, смотрели на командира, и каждый со свойственным ему вниманием и умением слушать ждали, что он скажет и что после этого нужно будет делать.

— Рота-а-а, равняйсь! Смирно! — отрывисто и резко, словно удар молотка, прозвучала команда ротного, и все семьдесят четыре человека, которые до этой команды стояли вольно, встали, чувствуя локоть стоящего рядом, молодцевато подняв подбородки так, что каждый видел грудь четвёртого человека.­

— Рядовой Бубнов, выйти из строя!

Но после прозвучавшей команды из строя никто не вышел.

— Рядовой Бубнов, выйти из строя! — повторил командир, прекрасно понимая, что никто не выйдет, потому что Бубнова в строю нет.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться.

— Слушаю.

— Бубнова в строю нет.

— Где он?

— Я не знаю, товарищ старший лейтенант.

— Почему? Вы — командир взвода, старший сержант Кириллов. Вы должны знать, где находятся ваши подчинённые.

Жуков это сказал потому, что нужно было сказать, что командиру следует знать, где находятся его подчинённые, но знал он также, как часто бывает, что взводные об этом ничего не знают. Он помнил, как ему приходилось до двух, а то и до трёх часов ночи находиться в казарме, ожидая одного-двух солдат, когда со всех сторон слышался храп, и тускло горела лампочка над постом дневального, ходившего из конца в конец казармы. А он, командир роты, ложился на пустую койку, не раздеваясь, укрывшись шинелью, чуть-чуть прикрыв глаза, чтобы не заснуть. Но сон и так не шёл ему в голову, потому что он не знал, где его солдаты. Он ворочался с боку на бок, и всё думал о них, и дремал, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому едва слышимому скрипу половицы под тяжёлыми сапогами дневального.

* * *

Витька пролез на территорию части, но не хотел идти в казарму. Оглянувшись вокруг и никого не заметив, он быстро подошёл к паровому люку и, отодвинув крышку, спустился в него и уже оттуда придвинул крышку на место. Сидя в люке, он не думал о том, что Жук выстроит роту, что ему снова объявят пять суток ареста, — он это знал. Он не думал ни о казарме, ни о службе. Он думал о том, что всё ему осточертело — и детдом, из которого его взяла тётя, и училище, и неинтересная работа, и армия, где, как ему казалось, будет лучше и интереснее, и это небо, которое всего два месяца в году бывает ярким, а всё остальное время года — серое и мрачное, как его жизнь. Всё, всё ему опостылело в двадцать один год.

В люке было мало места, и спать или дремать можно было только сидя. Снова убегать ему никуда не хотелось — было уже не то, что холодно, но и не тепло — конец августа, — а в этом крае нет ни весны, ни осени, а только короткое лето и долгая зима, да и бежать-то было некуда. Клонило ко сну, и Витька, устроившись поудобнее, дремал и не хотел ни о чём думать. Но картины прошлых лет вставали перед ним, накладываясь на настоящее. Так часто бывает — одна линия в орнаменте, кружась, извиваясь, переплетается с другой, образуя красивый тканый узор. И уже не хочется отыскивать начало и конец, а просто наслаждаешься сложностью и красотой рисунка. Так и Витька, улыбаясь в сладкой дремоте, находился в блаженном состоянии, не чувствуя времени. Это было чудесное состояние без забот, без желаний, без всего того, из чего состоит жизнь там, наверху, где все суетятся, где Жук выстроил роту и мечется, как загнанный зверь, злясь и не зная, что делать, что предпринять, где искать. «Он, конечно, ни в жисть не догадается, что я здесь», — подумал Витька. Сквозь дремоту Витька вспоминал…

Он вспоминал лучистое жгучее солнце, шедшее за ним по пятам, когда он шагал по снегу, скрипя подошвами и думая, что же впереди-то будет.

Он вспоминал унылые восемь суток в поезде. Почти в каждом отделении вагона по шесть человек и по одной гитаре, а если гитары не было, то собирались там, где она была. И пели грустные песни.

Он вспоминал незнакомые станции и полустанки, продолжительные стоянки в крупных городах, редкие ночные огни, успевающие с любопытством заглянуть в окно вагона, встречные поезда, пассажирские и товарные, толчею на перронах вокзалов.

Он вспоминал пьяных ребят, которые пили не то от радости, не то от грусти, или просто так.

Он вспоминал азартные игры в карты, продолжавшиеся и ночью.

А через восемь суток они шагали по такому же белому снегу, и поначалу показалось, что они никуда не уезжали. Правда, пейзаж изменился. Из снега выросли большие корпуса заводов, консольные и козловые краны, опоры линии электропередачи. Витька удивился, когда увидел белый дым, выходящий в небо из трубы строго вертикально.

Он вспомнил, как однажды, в начале второго года службы, он вылез из люка и увидел солдат из своего взвода, которые его искали, но которых он не ожидал увидеть. В этот момент он не думал о гауптвахте, куда его обязательно посадят, а думал о страшном одиночестве, которое преследовало и, как он думал, будет преследовать его всю жизнь. Ему казалось, что все ребята, одетые как и он в зелёную гимнастёрку и галифе, — его враги. Именно все, а не каждый в отдельности. Их вид выражал противный ему порядок, дисциплину, кажущееся единомыслие — быть и думать, как все, — всё то, что он ненавидел, что его преследовало последнее время, от чего он старался бежать и бежал. И впереди всех стоял Олег, которого он не мог судить, не имел права соединить его со всеми, который должен был понять, что творится сейчас в Витькиной душе. В нём была какая-то сила, совсем иная, чем любовь к человеку, сила, которая помогала Витьке не чувствовать себя совсем одиноким и была для него какой-то опорой. Олег шёл к нему, и Витьке показалось, что небо стало светлее, что облака быстро разбегаются, словно овцы, которые паслись на пастбище и вдруг одновременно увидели бегущего волка, что выглянуло солнце.

— Витя! Успокойся, — только эти два слова и сказал Олег. И на душе Витьки стало спокойно.

А ещё Витька вспомнил, как в один из первых дней их, бритоголовых, выстроили в казарме, как выдали форму, и маленький с бегающими глазами капитан сказал, что теперь Витькино священное место в строю.

Витька никогда не задумывался, где его священное место и есть ли оно вообще. Только однажды, когда зашёл в церковь, почувствовал, что попал в какое-то другое жизненное измерение, ранее ему незнакомое. Он стоял, подчиняясь общему поклонению перед кажущейся ему святостью происходящего, перед горящими свечами, перед иконами с ликами святых, перед бугристыми, неровно оштукатуренными белыми стенами, меняющими цвет в зависимости от освещения. Витька ощущал какое-то магическое таинство всего, что его окружало. Но он не умел, не мог понять своего состояния, он не мог объяснить, что с ним происходило в эти мгновения, но где-то внутри, в душе, в сердце, он чувствовал, что что-то происходило.

Потом Витька приходил сюда ещё много раз. И всё было также: тёмные от времени с тусклой позолотой нимбов лики святых на иконостасе, старухи с лицами, испещрёнными морщинами, в чёрных телогрейках и платках, туго обвязанных вокруг головы и шеи, старики в сапогах и с шапками в руках. Витька в восторге стоял и думал, что и сам причастен к чему-то происходящему в этом странном мире, что это он вчера, нет, раньше, давно, даже не помнит когда, взял краски, кисти, написал эти лики и надел на плоские фигуры складчатые синие, зелёные, красные с золотом одежды.

Иногда во время службы, когда было много народу и батюшка в длинной рясе с одетой, словно хомут на шею, не то медной, не то золотой цепью, внизу которой висел и покоился на животе крест, читал молитву, а в правой руке он держал ещё один крест, и в такт словам чертил им в воздухе над головой стоящей перед ним согбенной старухи какие-то узоры — знамения, наделяя её ниспосланными с неба благодатями. А она, ничего не видя перед собой и не слыша, вставала на колени, наклоняла голову к земле и целовала её, эту землю — не землю, а дощатый пол этого маленького божьего храма.

Старуха всё молилась и молилась, вслушиваясь в слова батюшки, которые уносили её далеко от этой жизни, и изредка, как припев песни, повторяла слова молитвы. Витька даже вспоминал некоторые из них: «Смертью смерть поправ… и жизнь даровав…». Это звучало очень красиво и грустно. Но какую смерть и какую жизнь и что это за молитва, Витька не знал. Может быть, это была какая-то другая жизнь, о которой никто не знает, но в существование которой верят эти старухи и старики. Верят потому, что они создали её в сознании своём. Ведь у человека должна быть какая-то другая жизнь, кроме той, которая у него есть, какая — угадать трудно, но она лучше этой, красочнее, ярче. Где-то в глубине сознания Витька понимал, что это большой и очень красивый обман, что всё это выдумано и всего этого на самом деле нет. Но, может быть, она похожа на эту, особенно летом — когда под ногами зелёная трава, а над головой голубое небо, когда светит солнце и плывут белые облака, когда ничего другого душе твоей не нужно. А может быть, она совсем не похожа? Вот и художники — Витька вспомнил, как он однажды пришёл в большой храм, — они зарисовали все стены какими-то картинами из другой, выдуманной жизни.

Батюшка говорил о четырёх апокалипсических всадниках, олицетворяющих зло, войну, голод и смерть на земле, о мучающей людей саранче с человеческими головами, звериными туловищами и c хвостами скорпионов. Витька слушал и не верил, ибо всадники, скачущие на белом, рыжем, вороном и бледном конях, одетые в красивые одежды, как и те ангелы в золотисто-красных одеждах, сидящие за столом с кубками, вызывали у него не смятение и страх, а наоборот — состояние восторга, радости от буйства красок на этих картинах. И розовые замки с башенками и крестами, и парящие ангелы с золотыми крыльями — всё это говорило о ярком, прекрасном и радостном мире. И уже чётко в Витькином сознании рождались, отслаиваясь один от другого, два мира — реальный мир старух в телогрейках и чёрных платках, седобородых стариков, сжимавших в руках шапки и внимательно слушающих батюшку, и другой неведомый мир — мир красок, скачущих лошадей, ангелов, возникающий не в дополнение к этому, реальному, а как противоположность ему. Витька закрывал глаза — и перед ним вставали краски этого нереального, только что виденного мира. Он открывал глаза — и видел краски существующего здесь, рядом с ним, мира. Эту двойственность он не мог понять.

И вот он сидит в люке, где тепло. Витька вспомнил, что он как-то раз пришёл в церковь и батюшка читал молитву за убиенных на поле брани. Он помнил какие-то слова этой молитвы. Правда, он не все слова понимал. Да, помнил: «Упокой, Господи, кому молитву вознести Тебе, Создателю, да повсюду лежащих; вождей и воинов за веру и отечество живот свой положивших, верных, убиенных в междоусобной брани». «Преблагий Господи, приими с миром души рабов Твоих, воинствовавших за благоденствие наше, за мир и покой наш, и подаждь им вечное упокоение, яко спасавшим грады и веси и ограждавшим собою Отечество, и помилуй православных воинов Твоим милосердием…»

Война началась, когда Витька был маленьким, ему было всего два года. Папа его ушёл на фронт. Но воевал недолго и с фронта уже не вернулся — часть попала в окружение и он погиб. Они остались с мамой вдвоём в деревне на востоке Ленинградской области. И мама, как она потом рассказывала, всё время ждала писем от папы. Но в военное время письма сюда приходили редко. А если и приходили, то печальные — похоронки. Но одно коротенькое письмо от папы всё-таки пришло. Он написал его в самом начале войны. Через два года после начала войны мама умерла то ли от истощения, то ли от болезни, то ли от горя, что погиб её муж. Витька попал в детский дом. Детский дом был эвакуирован на Урал. Единственная мамина сестра, какую Витька запомнил, тётя Лида, жила далеко от Урала, в Ташкенте, но Витька не знал, как она там оказалась. Да и не к чему ему это было. У тёти Лиды было трое детей, её муж тоже погиб на фронте, но она не смогла взять Витьку к себе, так как не знала, что её сестра умерла и что Витька остался один, и не знала, где его нужно искать. После войны она вышла замуж за дальнего родственника мужа, который тоже воевал, но остался живым, но у которого всю семью — жену и троих детей немцы расстреляли на Кавказе. Лишь когда Витьке исполнилось двенадцать лет, она стала искать сестру, но нашла только его и взяла из детдома. Двое старших детей уже обзавелись своими семьями и жили отдельно.

Витька вспомнил, как тётя Лида и её муж провожали его у военкомата и у них по щекам лились слёзы. Он понял, что эти слёзы — следы войны и что печаль их лиц — это печаль о нём, Витьке.

«…да повсюду лежащих; вождей и воинов за веру и отечество живот свой положивших, убиенных в междоусобной брани», — повторил Витька слова молитвы, сидя в тепле люка. «Так это же про моего папу, это же про дядю Толю, мужа тёти Лиды. Это они «за отечество животы положили, и стали убиенными на поле брани». Эти сопоставления пришли к Витьке так неожиданно, что холодный пот, испарина выступили на лбу. Витька тряхнул головой. «Что же я сижу здесь? Почему? Я должен сейчас же вылезти отсюда и пойти в роту». Он приподнял крышку, осмотрелся — рядом никого не было, только вдалеке дежурные подметали дорожки. Осторожно, чтобы не шуметь, Витька вылез, задвинул крышку люка на место, поправил гимнастёрку и пошёл в казарму.


Людмила Измайлова
(Одесса, Украина)

Приговор
(Отрывок)

Весенним серым утром мисс Мэри сидела в своем кабинете небольшого двухэтажного особнячка и шлепала на машинке очередную главу детективного романа. Старческие тронутые ревматизмом пальцы слушались плохо, нужно было некоторое время, чтобы их разработать.

В голову вместо хорошо отлаженных мыслей лезла всякая чушь, и, промучившись с полчаса, писательница скомкала очередной лист, швырнула его в мусорную корзину, встала и подошла к окну. Уставшая от зимы старая женщина прошлась взглядом по своим владениям в надежде найти доказательства прихода весны, но, увы, ни газон, ни цветник не пробудились еще после зимней спячки.

Думая, чем бы себя занять, мисс Мэри спустилась в холл и, бесцельно послонявшись, почувствовав, что замерзает, подошла к камину и, присев, развела огонь. Приготовленные служанкой дрова весело затрещали. С трудом выпрямив спину, писательница подтянула кресло качалку поближе к огню и села, закутавшись в клетчатый плед. Благодаря ожившему камину в комнате стало уютнее. Глядя на огонь, мисс Мэри покачивалась в такт своим мыслям. А мысли были весьма невеселые: она прислушалась к грызущей боли в пояснице и суставах рук, думала о быстро прошедшей молодости, о старости, которая так быстро порабощает тело, и впервые в своей жизни женщина вдруг почувствовала желание жить. Мысленно она задала себе вопрос, что может ждать ее в ближайшем будущем, есть ли еще там впереди какие-нибудь радостные ощущения, или же, кроме одряхления и сковывающей боли, ее больше ничего не ждет.

Неизвестно, куда бы увели ее такие нездоровые мысли, только скрипнула калитка, и на бетонной дорожке, ведущей к ее дому, появился мужчина. Мисс Мэри, откинувшись в кресле, наблюдала за его передвижением, писательнице не оставалось ничего, как встать и, расставшись с теплым пледом, пойти к двери, чтобы открыть ее посетителю.

На пороге стоял молодой человек лет двадцати семи. Его можно было назвать безупречно одетым, если бы не пестрый галстук, который отдавал вульгарностью и портил общий вид.

— Доброе утро! — сказал незнакомец елейным голосом. Мисс Мэри молчала, минуту-другую она пристально разглядывала его, пытаясь вспомнить, где она раньше видела этого, явно хорошо знакомого ей человека.

Это выразительное кукольное лицо, глазки-бусинки, маленький пуговкой носик, усики «а-ля Чаплин» и руки, очень подвижные, нервные руки, незнакомец то и дело подносил кисти к лицу и вертел ими, пытаясь что-то разглядеть.

«Чистюля Майлз», — пронеслось в голове писательницы, и она не поверила своим глазам: перед ней стоял персонаж одного из ее романов, сентиментальный, почти нежный, убийца-душитель.

— Вы узнали меня, мисс Совадж? — ласково спросил он.

Вместо ответа Мэри Совадж посторонилась и жестом пригласила его пройти в комнату. Впервые ее посетил плод собственной фантазии, и в этом она усматривала нечто фантастическое, не скрывая, что ей интересно.

Когда они уселись, она — в свое кресло качалку, он — напротив, мисс Мэри уставилась на гостя немигающим взглядом, почувствовав некий подвох в столь странном посещении.

Чистюля Майлз выдерживал паузу, давая возможность подольше собой полюбоваться, он сидел и внимательно разглядывал свои ладони.

— Выкладывай, Чистюля, зачем пожаловал? — нарочито грубо спросила хозяйка дома.

Чистюля Майлз поднял глаза. Казалось, такая грубость задела в нем несуществующие благородство и честь. Он укоризненно посмотрел на старую писательницу.

— Должен заметить, мисс Совадж, что лично я всегда относился к вам с должным уважением, — начал он вкрадчиво, издалека.

— Давай-ка обойдемся без увертюр, говори о причине своего прихода, — резко оборвала его старая женщина. Она уже не сомневалась, что перед нею оживший персонаж ее романа, у которого была привычка тщательно мыть свои руки, ибо это было его манией.

Мисс Мэри всегда подозревала, что герои ее романов где-то там продолжают жить своей, уже никем не навязанной жизнью и, вообще, делают, что хотят, но не до такой же степени, чтобы вот так запросто, с утра пораньше, вваливаться к своему создателю.

— Итак? — помогла она собеседнику.

— Дело, собственно, вот в чем, — продолжил Чистюля, раздосадованный тем, что ему, столь деликатному человеку, объявлять совсем не свойственно. — Три дня тому назад собрались все герои ваших произведений, которые так или иначе недовольны своей судьбой, и, потому как вы являетесь их создателем, решили с вами поквитаться, то есть отомстить. Жребий пал на троих: меня, Громилу Джонса и Желчного Ники. Эти двое сочли, что я самый подходящий человек для зачтения вам приговора. Поверьте, мисс Совадж, я не хотел, но вы же знаете Ники, он ни перед чем не остановится, я боюсь его.

— Где приговор? — спокойно спросила его писательница.

— Ну, не мог же я принести сюда эту грязную пачкотню, составленную ими, — и в этом был Чистюля, он ненавидел насилие и к своим жертвам относился с большой любовью, на тот свет отправлял их легко и изящно, за что они, в чем не было сомнений, были благодарны своему душителю.

— Так, стало быть, ты, парень, должен привести приговор в исполнение? — напрямик спросила писательница.

— Боже упаси! — всплеснул руками Чистюля. — Чтобы я, — и уже с рыданием в голосе, — никогда от меня этого не будет! Я скорее руки себе отрублю, — и он с отвращением посмотрел на свои ладони.

— Так чего же ты, черт тебя побери, хочешь? — разозлилась мисс Мэри.

— Я должен ознакомить вас с условиями, — тоскливо сказал Чистюля.

— Ну, давай, знакомь и выметайся, — не выдержала старая женщина.

— Вам дается двенадцать часов, чтобы спастись, а затем наша тройка пойдет по следу, — торопливо начал он выплевывать фразы, — и это будет продолжаться ровно трое суток, а затем, если вам удастся продержаться, вас оставят в покое, — подавился Майлз.

— Когда начнется отсчет времени? — строго спросила писательница. — Ну, тогда убирайся, — приказала хозяйка дома.

— Я сейчас же уйду, мисс Совадж, только позвольте мне воспользоваться вашим умывальником и помыть руки, — умоляюще, с болью в голосе просил Чистюля.

— Нет! — прозвучало кратко, как приговор.

И Чистюлю Майлза передернуло от отвращения к себе, он с ужасом осознал, что еще с полчаса нигде не сможет помыть своих рук, а это было для него пыткой. Он торопливо вскочил и, поклонившись хозяйке, выскользнул за дверь. Мисс Совадж осталась сидеть, наблюдая, как умирает огонь в камине. Внешне она оставалась беспристрастной, но в голове метались мысли, перегоняя одна другую. Уж слишком мало времени ей оставляли эти ублюдки. Каминные часы показывали без четверти девять.

Павел Макаров

Жизнь коротка

 

Муж Марфы поехал на заработки в Италию. А що робити? Дитятко народилось, гроши потрибны, а во всей округе нигде никакой работы не сыщешь. Давно все поразваливалось. Только будки со сникерсами и марсами стоят. Есть, конечно, подсобное хозяйство, но це таке – щоб с голоду не помереть. Марфа с мужем недавно одружилась, два роки тому. Ох и веселая свадьба была, сколько было надежд. Но на все надежды и мрии нужны гроши, так уж жисть устроена. В округе, где Марфа с мужем живут, каждый четвертый — заробитчанин, где-то в Европе на стройках кантуется, а сюда гроши присылает и раз в году приезжает. Но то не беда – и в Италии живут люди, нешто не так?

 

Осталась Марфа одна с дитятком. Муж звонит, гроши приходят, жить можно. Конечно, грусть, что баба такая молодая и одна, без мужика. Но так и потерпеть можно, и не такое в жизни случается. Хочется, но не надо. Живет Марфа неплохо, дитину годует, за хозяйством смотрит.

 

Как-то всю работу по дому сделала, ребеночка спать уложила, села и начала скучать, тут – «тук-тук». Що таке? Кто там?

 

Это гость, с соседнего села Мыкола, участковый, он с Марфыным мужем в одной школе учился, в параллельном классе. Такой простоватый, крупный сельский мужик, внешне неприветливый, но в душе добрый.

 

-Как ты Марфа, тут сама живешь, як справляешься, не обижает ли кто? – спросил Мыкола, по свойски снимая сапоги и пиджак.

 

-Да все нормально, живем по-маленьку, жду вот мужа, — ответила Марфа.

 

-Это правильно. Малый-то спит в той комнате? Добре. Ждешь – это хорошо. Трудно, конечно, одной, я знаю. Сделай мне чаю…Одной нелегко, мужик то в доме нужен, прибить вот что, построгать. О, вот у тебя дверца шкафа болтается, що я казав? А ну дай молоток… Сейчас мы ее на место приладим.

 

Мыкола уже освоился, прибил дверцу шкафа и уселся на диван пить чай. Марфа села на стул сбоку от дивана.

 

-Як работа, як справи?- спросила Марфа вежливо, из участия.

 

-Що работа, кручусь как белка. Столько всяких негараздов, за всем не уследишь. Развелось мелких нарушителей, ты их ловишь, пресекаешь, а их все больше становится. Рутина. – Мыкола развалился на диване, и как-то чаще стал поглядывать на Марфу и входную дверь. – Знаешь, Марфуша, я тебе скажу, стал чаще в последнее время задумываться, для чего я живу? Да, есть у меня жена, дети, работа, но що беспокоит, что как-то все известно наперед, не так как в юности, когда ты не знаешь, что тебя ждет… Таке враження, что рутина тебя засосала, радости нет, понимаешь Марфуша?

 

Марфуша вроде и понимала, но отчего-то напряглась. Больно сложная какая-то мысль. Мыкола, тем временем, продолжил.

 

-Для полного счастья одной обустроенности мало. Нужно какой-то волчок, чтоб крутился, что ли. Понимаешь? – Мыкола слегка придвинулся к Марфе. – Да, философия, воспитание – это все правильно, это добре. И я своих детей воспитываю правильно. Но ведь нужно, чтобы было что-то, о чем вспомнить, глядя назад, что-то этакое веселое, от чего, может, потупятся глаза, но взыграет сердце. Понимаешь, Марфуша? – Мыкола еще больше придвинулся к Марфе, а Марфа еще больше напряглась. – Жизнь коротка, да, Марфуша? Сегодня, может мы и зробымо что-то, что нам покажется дьявольским, а пройдет время, и будем памъятать это с весельем, разве нет? Как поется в песне, жизнь – это миг, между прошлым и будущим, так давай же не будем терять этот миг, пока он у нас есть.

 

С этими словами Мыкола сжал руку Марфы, резко потянул ее к себе, и попытался поцеловать ее в губы и очи. Марфа, однако, успела дернуться, получив смазанный поцелуй в нос, затем резким движением освободила захваченную руку и ей же огрела Мыколу.

 

-Пишов вон, — крикнула Марфа.- Сейчас всю деревню на ноги подниму.

 

-Что ты, что ты, Марфуша, — стал испуганно собираться Мыкола.- я же так, о жизни с тобой хотел поговорить, о смысле бытия. Не кричи, малого разбудишь.

 

Сердобольный Мыкола по-быстрому собрался и ушел со взглядом волка, которому не дали поживиться в коровнике. Марфа пришла в себя, зашла в комнату к сыночку, проверить, не разбудили ли его крики.

 

Недельки через две, только уложив сына спать и присев в кресло, слышит Марфа стук в дверь: «Тук-тук». Кто там?

 

Открывается дверь и заходит Любко, бухгалтер с сельсовета, тоже добрый такой мужик, только стеснительный и с красноватым лицом.

 

-Прывит, Марфа, не ожидала? – спросил Любко как бы с усмешкой, но и с опаской. – А где малой, а спит в той комнате… Не угостишь чаем?.. О, смотри карниз сейчас упадет…Дай мотолок. Сразу видно, мужика в доме нет…Ах Марфа, — Любко расположился на диване, а Марфа принесла чай и села на стуле, неподалеку,- какая текучка у нас, заела уже, мочи нет. Погряз я в этих формах, в этих дебетах и кредитах. А инструкций присылают из волости – не сосчитаешь. И все глупости какие. Соотносясь с этим инструкциями и шагу ступить нельзя, щоб какой норматив не порушить. Вот у водителя, нашего Степашки, колесо лопнуло третьего дня, так чтобы его по бухгалтерии провести, нужно ворох бумаг собрать, да еще в акте трех свидетелей предъявить.

 

Любко отхлебывал чай, сербая с расстановкой и знанием дела, а Марфа сидела, слегка сконфузившись. Было у нее легкое состояние дежавю. Любко, меж тем, продолжал:

 

— Да, все рутина. Домой придешь – тоже нет отрады, жена пилит, нужно то, нужно это. Для чего мы живем? Ведь должна быть в жизни какая-то цель, идея какая-то. – На слове идея Любко слегка придвинулся к Марфе.- Вот ты, Марфуша, небось тоже об этом думаешь, тоскуешь, я понимаю. Но нужно жить, а жизнь коротка. Не успеешь и оглянуться, а того – свищи…Должны быть в жизни какие-то радостные моменты. Как сказал писатель, прожить жизнь нужно так, чтобы затем не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Ты согласна, Марфуша?

 

Любко еще придвинулся к Марфе, и вдруг схватил ее за руку. Марфа стала отбиваться, но Любко не отпускал, придвинулся еще ближе, попытался обнять Марфу.

 

-Марфуша, ну что ты, жизнь коротка, нужно ж…Щоб веселише.

 

Тут Марфа наконец освободилась от объятий Любка, и удачно попала ему по лбу. Любко пришел в себя, быстро оделся, и с извинениями ретировался.

 

«Що за мужики, що им надо?..що за негидныки? Как мухи на мед. Я вроде повода не даю. Я своему кажу, как приедет. Ох, скорей бы».

 

Прошла неделя. Все в заботах, сыночек, и тому подобное. Вдруг, как-то после обеда, стук. Кого еще несет? Еще какой воздыхатель?

 

На пороге зъявився Андрий. «Ну слава богу», — подумала Марфа. Андрий был студентом 4 курса, младшим братом Марфиной подруги, приехал домой из областного центра на каникулы, жил по соседству, как-то даже починил Марфе телевизор. Очень спокойный, интеллигентный мальчик. От Андрия Марфа не ждала никаких неожиданностей.

 

-Хочешь чаю, — сама предложила Марфа.

 

Они уселись на диван.

 

— Как мама, чем занимаешься? – спросила Марфа, чтобы поддержать беседу.

 

— Мама нормально, а я отдыхаю, — начал зажатый Андрий. – Гуляю вдоль речки, по лесу. Отвык я от природы. А теперь как бы ошалел. В городе – не то, там пыль, грязь, там люди другие. Я даже скажу, там мысли другие, не такие как здесь, мелкие какие-то. ..Как место меняет человека… А тут гуляешь, созерцаешь эту красоту, вдыхаешь тут самую суть, и мысли такие дивные приходят на ум… О бренности всего сущего, о нашей мелочности, о том какие мы все котята, не понимаем зачем живем, не ценим каждое прекрасное мгновение, а ведь именно каждое мгновение так прекрасно.

 

Тут Андрий повернул голову к Марфе, и что-то загорелось в его взгляде. И, кажись, уже не был он так зажат, как в начале беседы…

 

-Жизнь коротка… – попытался продолжить Андрий.

 

— Ах вы ироды! Ах философы! Мыслители! Эйнштейны! Откуда такие вы все умные да прыткие взялись! А ну пишов звидcи!

 

Эти крики уже слышала вся улица

Инна Карауш
(Одесса, Украина)

* * *

Есть тайна музыки и слова,
Она не каждому дана,
Приблизиться, дрожа, к ней снова
Сумеет Бог иль Сатана.

Что есть в тебе — пребудет вечно,
То есть твой безудержный рок,
Ты можешь запросто, беспечно
Шагнуть туда, где грань-порок.

Без сожаления, упрека
(Неведомы тебе они).
А после — после одиноко
Метаться снова у стены,

Моля бесцельно: «Мне — пощада…
Господь, спаси и сохрани…»
Не преступай порога Ада
Ни в первый, ни в последний дни…

* * *

Познать себя, как мироздание,
Стремится каждый. Но к чему?
Несет то благо ли, страдание?
Я то пойму, то не пойму.

Все просто, в то же время — сложно,
И месяц пролетит как век.
А ты стремишься — невозможно!
Остановить Вселенной бег.

«Не Бог, не Бог…» — незримо эхо,
Но гордость — горший из грехов,
И в самомнении — потеха,
Как в первородстве дураков,

Упорно бьющихся об стену.
Оскал и страшен, и смешон…
Душа — материя нетленна…
А ты ее — на кон, на кон…

* * *

Не ищи оправданий, их — нет,
Все придумано. Ложные боги
Заслоняют порой правды свет,
Убирая с исконной дороги.

Не суди тех, кто любит. Порой
Разобраться в себе — труд сизифов.
Безупречности может быть крой
Под прикрытием секретности грифов.

Я порою себя не пойму,
Пламень — лед, равнодушие — участие,
И упрек заключаю в тюрьму,
И душу там, душу свое счастье.

Ну, а ныне — покой, тишина,
Мне познание дает утешение,
Исчезает незримо вина…
Я люблю и избегну забвения.

 

Светлана Дион
(Мадрид, Испания)

за создание поэтобалета «Любовь семиликая» (исп. «Las siete caras de amor»), по мотивам ее романа «Попрошайка любви», стихи автора

* * *

Семь раз являлась мне любовь
Семи цветов семь снов-видений,
Семь раз себе я снилась вновь,
Я не узнала лишь последней…
Среди пространства пустоты
Сквозь времена, меняя лица,
Не прикрывая наготы
Душа парила словно птица,
Не находя себе приют,
От жизни к жизни
Вспоминая,
Как милого ее зовут
На языке родного края…

* * *

С каждым годом мне небо все ближе,
А березы и снег все белее,
Я тебя никогда не увижу…
Я, как прежде, тобою болею,

С каждым летом рассветы все тише,
А журчанье ручья все милее,
Я тебя никогда не услышу…
Только память по-прежнему тлеет,

С каждой осенью все холоднее,
И тоска, словно сырость, повсюду,
Сердце, руки, душа коченеют,
Я тебя никогда не забуду…

С каждой новой весной ты все тот же,
А ко мне — беспощадна природа,
Мне уже ничего не поможет:
Ни любовь не спасет, ни свобода,

С каждым новым дождливым рассветом,
Все суровее тучи над лесом,
А отсутствие синего цвета
В серый красит наш мир поднебесный,

Но в заоблачных далях пусть звезды
Осветят тебе тропы вселенной…
Снова птицы совьют себе гнезда,
На Земле опустевшей и бренной…

* * *

Приди ко мне, приди, мой друг, на миг!
Приди однажды, но бесповоротно,
Приди единственный среди чужих
И распахни запретные ворота…

Да будет встреча где-нибудь вдали —
В священном городе — без имени, как чудо,
Где на заре бесшумно корабли
Уходят в вечность, сжатую в минуту…

Там в тихой гавани мне руку протяни!
Там нет имен, нет сплетен, нет запретов,
Есть только мы, без лиц, вдвоем, одни,
Зима, весна — одновременно — лето.

Приди, тебя столетиями жду,
Даю обет молчанья пред тобою
НЕ говорить про тайную беду,
Что я слабею — не хватает воли

Тебя стереть из завтра и вчера,
Тебя не призывать в полузабвенье…
Однажды оживи, Любовь-гора,
По моему веленью и моленью!

А если этой встречи не дождусь,
Лети по миру, это заклинанье,
К влюбленным, искренно зовущим! Пусть
Приворожит заветные свиданья…

* * *

Я тебе обещаю присниться…
Целоваться с тобой до утра, —
Я приду к тебе юной девицей —
Цыганкой явлюсь из шатра.

Не прогонишь меня обещаньем
На меня не смотреть наяву,
Не сотрешь меня кистью сознанья,
Если тихо тебя позову

Вслед за мною по тропке над морем
Восходить по высокой скале,
А потом нагишом на просторе
Поваляться в высокой траве,

А потом возвратиться на землю,
Но не той же тропою пройти,
А напившись волшебного зелья,
Не боясь, прошептать «полетим!»

Я тебе обещаю присниться…
и тревожить тебя иногда,
Чтобы снилась свободная птица…
Чтобы чаще дразнила звезда…

* * *

Мы когда-нибудь вместе над жизнью
Пролетим и заденем крылом
Тишину нашей вечной отчизны…
Ты и я в том краю голубом
Вспоминать будем ласки земные,
Наши ночи и годы любви —
И слова, что мы в сердце носили,
И последние встречи и дни.
Мы когда-нибудь вместе над смертью
Посмеёмся, касаясь крылом
Синей дымки земной на рассвете,
И вернёмся в небесный наш дом.
Мы когда-нибудь клёкотом птичьим
О триумфе любви возвестим —
О её непорочном величье
И о мире, что ею храним.
И наш клёкот из неба услышит,
Шаг замедлив на трудном пути,
Сын земной, и посланием свыше —
Указателем в небо идти —
Померещится голос наш птичий,
Как когда-то почудилось нам,
И обнимет он плечи девичьи,
Как мои ты тогда обнимал…

* * *

Замыканье лунного пространства —
Дышат свечи, вторя двум теням,
Души предаются хулиганству,
Нагишом танцуя на камнях…

* * *

А ты помнишь, мы с тобой уже встречались,
А ты помнишь, что мы встретимся потом, —
У подножия забвения печали,
Мы по радуге над Временем пройдем.


Елена Ананьева,
(Франкфурт-на-Майне, Штайнбах, Германия — Одесса, Украина)

И откуда они, стихи

Получается будто само,
Солнца шар закатился давно,
будто мыслей кружатся стаи,
прилетая ко мне стихами.
В них моментов едва уловимых
отпечатки побед и срывов,
мира трепетная красота,
слов узоры и красок листва.
В них мелодий импровизации,
в них дыхание моря и станции
постижения мира душой,
от молитв до молитв, встреч с тобой.

* * *

Инь и янь и в рифмах, и в погоне…
Закрученное литографий колесо.
Попав не в землю, а на волю —
Твоей энергии тепло.

Попало, ухватить, не спрятать,
Послать и дальше передать
В конверте виртуальном
Там, где Душ свой Дух оставит тать.

Там моя мать, там мои предки
И твои тоже… Боже… как все похоже,
Все похоже, в надушенном конверте оживет.

Ведь все, что есть в душе, поет,
И каждый встреченный прохожий
Похож на слепок твоих нот.

В картинах звуки проживают
И замерли, и вкруг кричат…
О том, что есть они,
Ты знаешь…
Как-будто дюжина внучат.

Слепим из звуков чудо-город,
Здесь будет место всем и вся,
И самой праведной породой
В квадрате счастья и тепла.

Декабрь, 2013

Стихи января

Дать жизни иную судьбу

Среди словесного потока
Крупицы радости и вздохов,
И тайн, и лад, туманом даль… то было раньше…
А теперь страдай. За то, что не могли постичь,
Остановить, достать, содеять благодать.
И бездорожьем от эмоций в заложников судеб
И бед, как пращур, посылает из пращи
Бред, как вестник непонятного
Сигнала, летят и жгут живых. Своих.
Из жала змеиной струйкой распускают
Запал пожара…
Смешавшись вместе с торжеством толпы
Звучит хоралом запретный гимн,
И тянутся не руки, дула в тревожный миг.
А как же ты,
Кто остановит и спасет,
Кто сможет вынести мгновений
В барьерах слипшийся песок…
Удар в висок…
И президента постиг он вмиг.
Куда ведет его довольный вид?
Куда ведет раз-вал, сколько лампад
Поставить нужно в ряд,
Где та надежность, высший град?
Разлад…

* * *

И если мы не на баррикадах,
не шепчем Блока стихи,
не из Двенадцати,
не их ада,
не Девушка с розой в аи,
не золотого свечения,
не бриллиантом с огранкой,
Мы от сохи, от станка,
от первых палаток
кооперативов, от рынка,
ветлы у пруда…

Огнем горит сейчас страна,
где мира натянута тетива.
Вместе мы были
Русью великой
и Незалежной
сполна.
Как же случилось,
нас разделили,
назначив и дальше делёж пирога?!
Нас разделили барьеры и свары,
рвалась душа напролом,
как раньше, когда щит —
таран чингисханов не взял,
показали сполна… Разгром…
Соваться к нам грех,
получили покруче,
сейчас об одном молю:
спасти Украину от оголтелых,
но жизни дать снова судьбу!

И даже не значит,
что мы далёко,
ах, как далеко-далеко,
мы были готовы подставить тоже
свое, чуть ссутулясь, плечо,
и не границы нас разделили,
ни память, ни блоков раскол,
непонимания дух, что стекает
с израненных срезов стихов…

2014

 

Публикуется в авторской редакции (с)

Картины Николая Прокопенко, Александра Мельникова, Елены Фильштинской (с)

 

 

 

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s