«КОДЕКС ЧЕСТИ». ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ: Виктор Левенгарц, Людмила Измайлова, Светлана Дион, Инна Карауш, Павел Макаров, Елена Ананьева

13268_159872764182730_1855693744_n35_s14030924_1231050143618648_2029933980_n ФИЛ ВОДАСтало известно, что книга «КОДЕКС ЧЕСТИ» — антология избранных произведений лауреатов и членов жюри, премирована на Международном конкурсе Национального Союза журналистов Украины «Украинский язык — язык объединения» в одной из номинаций «Языковое многоголосье».

Подробности следуют.

 

Виктор Левенгарц
(Вупперталь, Германия)

Самовольная отлучка

Небольшим усилием Витька потянул на себя доску в заборе, отвёл её в сторону и вылез за пределы части. Не многие знали эту лазейку, которую называли «выходом на свободу». Но Витька знал.

Он шагал по пыльной серой дороге, растрескавшейся от сухого ветра и недостатка влаги. В придорожном овраге росли худые жёлто-белые ромашки с редкими листочками на тонких ножках, колокольчики, васильки и другие цветы, названия которых он не знал или не помнил. Витьке казалось, что всё — и цветы, и овраг, и мелкая галька, и более крупные камни по обочинам — смотрит на него как на приезжего гостя, что они не просто забыли его, как порою забывают людей, которых давно не видели. Нет, ему казалось, что они его совсем не знают, несмотря на то, что он не один раз проходил здесь.

Одинокое на безоблачном небе солнце сушило и без того уже иссохшую, как лицо старого человека, землю.

Обутые в тяжёлые кирзовые сапоги ноги горели, словно их надолго опустили в горячий песок. Но Витька не замечал этого, он мог бы шагать ещё долго, потому что солдатская жизнь приучила его не обращать внимания на усталость и потому что только у короткой дороги есть конец, и знаешь, когда он наступит, а он не знал, какая у него — короткая или длинная. Со стороны казалось, что идёт он вне времени и не первый год. Гимнастёрка его выгорела и была в нескольких местах потёрта, а волосы и брови приобрели выжженный пшеничный цвет.

Витьке вспомнилось, что как-то в конце дня прошлой осенью, уже покрасившей листву в лимонно-жёлтый, красный и бордовый цвета, он шёл по этой дороге и видел, как почти все листья становятся невидимыми и только жёлтые медными бляшками мерцают в темноте, как кусты сливаются с лесом и остаётся одна линия горизонта, которая делит всё пространство на два цвета — чёрный и матово-белый, скорее даже серый. И уже светившиеся в темноте далёкие огоньки пропали. Мокрая парная земля источала запах опавших листьев, и промозглый ветер заставлял людей плотнее закутываться. Тогда он не испугался и не почувствовал себя одиноким в эту сумрачную, ветреную погоду. Он вспомнил, что видел таких, на первый взгляд, одиноких и несчастных, но на самом деле не одиноких и даже счастливых людей, потому что в этот миг они слились с миром природы, с вечерними парными запахами, с темнотой и ветром, и стали его естественной неотъемлемой частью. Тогда с сердцем, наполненным светом и радостью мира, Витька шагал по дороге.

Витька шёл и думал о том, что каждый человек живёт определёнными этапами. Самый длительный период у него был до армии. Но кончился он как-то резко, сразу, когда он надел гимнастёрку и сапоги, показавшиеся ему очень тяжёлыми, и в его биографии наступила новая полоса. Отголосками жизни до армии были письма сюда — в это короткое солнечное жаркое лето с безоблачным небом и сухой землёй и в снежную холодную зиму. Потом письма стали приходить редко, и через девять-десять месяцев он их и вовсе перестал получать. Так высыхают реки. Наверное, так и должно быть. Люди, если их нет рядом, на время уходят из жизни. А письма? Письмами не поможешь. И ничего тут не поделаешь.

Уже более шести часов прошли с того момента, когда он самовольно, без увольнительной, ушёл из части. Но возвращаться, хоть и надо было, не хотелось. И не потому, что начальник штаба объявил ему за прошлую самоволку пять суток ареста, которые он так и не отсидел, а потому что уже шёл к концу второй год службы, к которой он так и не смог привыкнуть.

Витька перепрыгнул овраг, отделяющий дорогу от забора, отодвинул доску и пролез на территорию части.

* * *

Когда командир третьей роты старший лейтенант Жуков, или просто Жук, как его негласно звали, неожиданно повысив голос, — у него было плохое настроение то ли из-за постоянного беспорядка в роте, за что ему около года оттягивали присвоение очередного звания, или оттого, что не выспался после ночного дежурства, — построил роту для объявления приказа по части, касающегося только его подразделения, он увидел, что рядового Бубнова, ради которого и было устроено это построение, опять нет в строю.

— Рота! Повзводно становись!

Как прибрежная галька под напором морской волны с шумом собирается у кромки воды, так и по команде, подхваченной старшиной роты и командирами взводов, в проход казармы со всех сторон выбежали солдаты, быстро занимая своё место.

Витьки Бубнова в строю не было. «Его не было и днём, когда рота шла на обед, но утром, по-моему, он был», — подумал Жуков и ещё раз осмотрел строй, внимательно изучая лицо каждого солдата, словно видел их в первый раз. Он мысленно спрашивал солдат, наверное, кто-то из вас знает, где находится Бубнов, но почему-то не хочет сказать об этом ему, своему командиру.

Перед ним стояли семьдесят пять человек без одного. Семьдесят четыре жизни, не похожих одна на другую, связанных между собой единством строя, воинской дисциплиной, но разные, как клубни картофеля одного куста, разные по росту, по сроку службы, по характеру, по мыслям, но, как он думал, готовые как один пойти на любое испытание, возможное в условиях солдатской жизни.

Семьдесят четыре человека знали Витьку Бубнова и знали причину, чем вызвано было построение, но ни один из них не знал, где он сейчас находится. Одни сосредоточенно, другие рассеянно, словно всё, что происходит в казарме, их не касается, смотрели на командира, и каждый со свойственным ему вниманием и умением слушать ждали, что он скажет и что после этого нужно будет делать.

— Рота-а-а, равняйсь! Смирно! — отрывисто и резко, словно удар молотка, прозвучала команда ротного, и все семьдесят четыре человека, которые до этой команды стояли вольно, встали, чувствуя локоть стоящего рядом, молодцевато подняв подбородки так, что каждый видел грудь четвёртого человека.­

— Рядовой Бубнов, выйти из строя!

Но после прозвучавшей команды из строя никто не вышел.

— Рядовой Бубнов, выйти из строя! — повторил командир, прекрасно понимая, что никто не выйдет, потому что Бубнова в строю нет.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться.

— Слушаю.

— Бубнова в строю нет.

— Где он?

— Я не знаю, товарищ старший лейтенант.

— Почему? Вы — командир взвода, старший сержант Кириллов. Вы должны знать, где находятся ваши подчинённые.

Жуков это сказал потому, что нужно было сказать, что командиру следует знать, где находятся его подчинённые, но знал он также, как часто бывает, что взводные об этом ничего не знают. Он помнил, как ему приходилось до двух, а то и до трёх часов ночи находиться в казарме, ожидая одного-двух солдат, когда со всех сторон слышался храп, и тускло горела лампочка над постом дневального, ходившего из конца в конец казармы. А он, командир роты, ложился на пустую койку, не раздеваясь, укрывшись шинелью, чуть-чуть прикрыв глаза, чтобы не заснуть. Но сон и так не шёл ему в голову, потому что он не знал, где его солдаты. Он ворочался с боку на бок, и всё думал о них, и дремал, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому едва слышимому скрипу половицы под тяжёлыми сапогами дневального.

* * *

Витька пролез на территорию части, но не хотел идти в казарму. Оглянувшись вокруг и никого не заметив, он быстро подошёл к паровому люку и, отодвинув крышку, спустился в него и уже оттуда придвинул крышку на место. Сидя в люке, он не думал о том, что Жук выстроит роту, что ему снова объявят пять суток ареста, — он это знал. Он не думал ни о казарме, ни о службе. Он думал о том, что всё ему осточертело — и детдом, из которого его взяла тётя, и училище, и неинтересная работа, и армия, где, как ему казалось, будет лучше и интереснее, и это небо, которое всего два месяца в году бывает ярким, а всё остальное время года — серое и мрачное, как его жизнь. Всё, всё ему опостылело в двадцать один год.

В люке было мало места, и спать или дремать можно было только сидя. Снова убегать ему никуда не хотелось — было уже не то, что холодно, но и не тепло — конец августа, — а в этом крае нет ни весны, ни осени, а только короткое лето и долгая зима, да и бежать-то было некуда. Клонило ко сну, и Витька, устроившись поудобнее, дремал и не хотел ни о чём думать. Но картины прошлых лет вставали перед ним, накладываясь на настоящее. Так часто бывает — одна линия в орнаменте, кружась, извиваясь, переплетается с другой, образуя красивый тканый узор. И уже не хочется отыскивать начало и конец, а просто наслаждаешься сложностью и красотой рисунка. Так и Витька, улыбаясь в сладкой дремоте, находился в блаженном состоянии, не чувствуя времени. Это было чудесное состояние без забот, без желаний, без всего того, из чего состоит жизнь там, наверху, где все суетятся, где Жук выстроил роту и мечется, как загнанный зверь, злясь и не зная, что делать, что предпринять, где искать. «Он, конечно, ни в жисть не догадается, что я здесь», — подумал Витька. Сквозь дремоту Витька вспоминал…

Он вспоминал лучистое жгучее солнце, шедшее за ним по пятам, когда он шагал по снегу, скрипя подошвами и думая, что же впереди-то будет.

Он вспоминал унылые восемь суток в поезде. Почти в каждом отделении вагона по шесть человек и по одной гитаре, а если гитары не было, то собирались там, где она была. И пели грустные песни.

Он вспоминал незнакомые станции и полустанки, продолжительные стоянки в крупных городах, редкие ночные огни, успевающие с любопытством заглянуть в окно вагона, встречные поезда, пассажирские и товарные, толчею на перронах вокзалов.

Он вспоминал пьяных ребят, которые пили не то от радости, не то от грусти, или просто так.

Он вспоминал азартные игры в карты, продолжавшиеся и ночью.

А через восемь суток они шагали по такому же белому снегу, и поначалу показалось, что они никуда не уезжали. Правда, пейзаж изменился. Из снега выросли большие корпуса заводов, консольные и козловые краны, опоры линии электропередачи. Витька удивился, когда увидел белый дым, выходящий в небо из трубы строго вертикально.

Он вспомнил, как однажды, в начале второго года службы, он вылез из люка и увидел солдат из своего взвода, которые его искали, но которых он не ожидал увидеть. В этот момент он не думал о гауптвахте, куда его обязательно посадят, а думал о страшном одиночестве, которое преследовало и, как он думал, будет преследовать его всю жизнь. Ему казалось, что все ребята, одетые как и он в зелёную гимнастёрку и галифе, — его враги. Именно все, а не каждый в отдельности. Их вид выражал противный ему порядок, дисциплину, кажущееся единомыслие — быть и думать, как все, — всё то, что он ненавидел, что его преследовало последнее время, от чего он старался бежать и бежал. И впереди всех стоял Олег, которого он не мог судить, не имел права соединить его со всеми, который должен был понять, что творится сейчас в Витькиной душе. В нём была какая-то сила, совсем иная, чем любовь к человеку, сила, которая помогала Витьке не чувствовать себя совсем одиноким и была для него какой-то опорой. Олег шёл к нему, и Витьке показалось, что небо стало светлее, что облака быстро разбегаются, словно овцы, которые паслись на пастбище и вдруг одновременно увидели бегущего волка, что выглянуло солнце.

— Витя! Успокойся, — только эти два слова и сказал Олег. И на душе Витьки стало спокойно.

А ещё Витька вспомнил, как в один из первых дней их, бритоголовых, выстроили в казарме, как выдали форму, и маленький с бегающими глазами капитан сказал, что теперь Витькино священное место в строю.

Витька никогда не задумывался, где его священное место и есть ли оно вообще. Только однажды, когда зашёл в церковь, почувствовал, что попал в какое-то другое жизненное измерение, ранее ему незнакомое. Он стоял, подчиняясь общему поклонению перед кажущейся ему святостью происходящего, перед горящими свечами, перед иконами с ликами святых, перед бугристыми, неровно оштукатуренными белыми стенами, меняющими цвет в зависимости от освещения. Витька ощущал какое-то магическое таинство всего, что его окружало. Но он не умел, не мог понять своего состояния, он не мог объяснить, что с ним происходило в эти мгновения, но где-то внутри, в душе, в сердце, он чувствовал, что что-то происходило.

Потом Витька приходил сюда ещё много раз. И всё было также: тёмные от времени с тусклой позолотой нимбов лики святых на иконостасе, старухи с лицами, испещрёнными морщинами, в чёрных телогрейках и платках, туго обвязанных вокруг головы и шеи, старики в сапогах и с шапками в руках. Витька в восторге стоял и думал, что и сам причастен к чему-то происходящему в этом странном мире, что это он вчера, нет, раньше, давно, даже не помнит когда, взял краски, кисти, написал эти лики и надел на плоские фигуры складчатые синие, зелёные, красные с золотом одежды.

Иногда во время службы, когда было много народу и батюшка в длинной рясе с одетой, словно хомут на шею, не то медной, не то золотой цепью, внизу которой висел и покоился на животе крест, читал молитву, а в правой руке он держал ещё один крест, и в такт словам чертил им в воздухе над головой стоящей перед ним согбенной старухи какие-то узоры — знамения, наделяя её ниспосланными с неба благодатями. А она, ничего не видя перед собой и не слыша, вставала на колени, наклоняла голову к земле и целовала её, эту землю — не землю, а дощатый пол этого маленького божьего храма.

Старуха всё молилась и молилась, вслушиваясь в слова батюшки, которые уносили её далеко от этой жизни, и изредка, как припев песни, повторяла слова молитвы. Витька даже вспоминал некоторые из них: «Смертью смерть поправ… и жизнь даровав…». Это звучало очень красиво и грустно. Но какую смерть и какую жизнь и что это за молитва, Витька не знал. Может быть, это была какая-то другая жизнь, о которой никто не знает, но в существование которой верят эти старухи и старики. Верят потому, что они создали её в сознании своём. Ведь у человека должна быть какая-то другая жизнь, кроме той, которая у него есть, какая — угадать трудно, но она лучше этой, красочнее, ярче. Где-то в глубине сознания Витька понимал, что это большой и очень красивый обман, что всё это выдумано и всего этого на самом деле нет. Но, может быть, она похожа на эту, особенно летом — когда под ногами зелёная трава, а над головой голубое небо, когда светит солнце и плывут белые облака, когда ничего другого душе твоей не нужно. А может быть, она совсем не похожа? Вот и художники — Витька вспомнил, как он однажды пришёл в большой храм, — они зарисовали все стены какими-то картинами из другой, выдуманной жизни.

Батюшка говорил о четырёх апокалипсических всадниках, олицетворяющих зло, войну, голод и смерть на земле, о мучающей людей саранче с человеческими головами, звериными туловищами и c хвостами скорпионов. Витька слушал и не верил, ибо всадники, скачущие на белом, рыжем, вороном и бледном конях, одетые в красивые одежды, как и те ангелы в золотисто-красных одеждах, сидящие за столом с кубками, вызывали у него не смятение и страх, а наоборот — состояние восторга, радости от буйства красок на этих картинах. И розовые замки с башенками и крестами, и парящие ангелы с золотыми крыльями — всё это говорило о ярком, прекрасном и радостном мире. И уже чётко в Витькином сознании рождались, отслаиваясь один от другого, два мира — реальный мир старух в телогрейках и чёрных платках, седобородых стариков, сжимавших в руках шапки и внимательно слушающих батюшку, и другой неведомый мир — мир красок, скачущих лошадей, ангелов, возникающий не в дополнение к этому, реальному, а как противоположность ему. Витька закрывал глаза — и перед ним вставали краски этого нереального, только что виденного мира. Он открывал глаза — и видел краски существующего здесь, рядом с ним, мира. Эту двойственность он не мог понять.

И вот он сидит в люке, где тепло. Витька вспомнил, что он как-то раз пришёл в церковь и батюшка читал молитву за убиенных на поле брани. Он помнил какие-то слова этой молитвы. Правда, он не все слова понимал. Да, помнил: «Упокой, Господи, кому молитву вознести Тебе, Создателю, да повсюду лежащих; вождей и воинов за веру и отечество живот свой положивших, верных, убиенных в междоусобной брани». «Преблагий Господи, приими с миром души рабов Твоих, воинствовавших за благоденствие наше, за мир и покой наш, и подаждь им вечное упокоение, яко спасавшим грады и веси и ограждавшим собою Отечество, и помилуй православных воинов Твоим милосердием…»

Война началась, когда Витька был маленьким, ему было всего два года. Папа его ушёл на фронт. Но воевал недолго и с фронта уже не вернулся — часть попала в окружение и он погиб. Они остались с мамой вдвоём в деревне на востоке Ленинградской области. И мама, как она потом рассказывала, всё время ждала писем от папы. Но в военное время письма сюда приходили редко. А если и приходили, то печальные — похоронки. Но одно коротенькое письмо от папы всё-таки пришло. Он написал его в самом начале войны. Через два года после начала войны мама умерла то ли от истощения, то ли от болезни, то ли от горя, что погиб её муж. Витька попал в детский дом. Детский дом был эвакуирован на Урал. Единственная мамина сестра, какую Витька запомнил, тётя Лида, жила далеко от Урала, в Ташкенте, но Витька не знал, как она там оказалась. Да и не к чему ему это было. У тёти Лиды было трое детей, её муж тоже погиб на фронте, но она не смогла взять Витьку к себе, так как не знала, что её сестра умерла и что Витька остался один, и не знала, где его нужно искать. После войны она вышла замуж за дальнего родственника мужа, который тоже воевал, но остался живым, но у которого всю семью — жену и троих детей немцы расстреляли на Кавказе. Лишь когда Витьке исполнилось двенадцать лет, она стала искать сестру, но нашла только его и взяла из детдома. Двое старших детей уже обзавелись своими семьями и жили отдельно.

Витька вспомнил, как тётя Лида и её муж провожали его у военкомата и у них по щекам лились слёзы. Он понял, что эти слёзы — следы войны и что печаль их лиц — это печаль о нём, Витьке.

«…да повсюду лежащих; вождей и воинов за веру и отечество живот свой положивших, убиенных в междоусобной брани», — повторил Витька слова молитвы, сидя в тепле люка. «Так это же про моего папу, это же про дядю Толю, мужа тёти Лиды. Это они «за отечество животы положили, и стали убиенными на поле брани». Эти сопоставления пришли к Витьке так неожиданно, что холодный пот, испарина выступили на лбу. Витька тряхнул головой. «Что же я сижу здесь? Почему? Я должен сейчас же вылезти отсюда и пойти в роту». Он приподнял крышку, осмотрелся — рядом никого не было, только вдалеке дежурные подметали дорожки. Осторожно, чтобы не шуметь, Витька вылез, задвинул крышку люка на место, поправил гимнастёрку и пошёл в казарму.


Людмила Измайлова
(Одесса, Украина)

Приговор
(Отрывок)

Весенним серым утром мисс Мэри сидела в своем кабинете небольшого двухэтажного особнячка и шлепала на машинке очередную главу детективного романа. Старческие тронутые ревматизмом пальцы слушались плохо, нужно было некоторое время, чтобы их разработать.

В голову вместо хорошо отлаженных мыслей лезла всякая чушь, и, промучившись с полчаса, писательница скомкала очередной лист, швырнула его в мусорную корзину, встала и подошла к окну. Уставшая от зимы старая женщина прошлась взглядом по своим владениям в надежде найти доказательства прихода весны, но, увы, ни газон, ни цветник не пробудились еще после зимней спячки.

Думая, чем бы себя занять, мисс Мэри спустилась в холл и, бесцельно послонявшись, почувствовав, что замерзает, подошла к камину и, присев, развела огонь. Приготовленные служанкой дрова весело затрещали. С трудом выпрямив спину, писательница подтянула кресло качалку поближе к огню и села, закутавшись в клетчатый плед. Благодаря ожившему камину в комнате стало уютнее. Глядя на огонь, мисс Мэри покачивалась в такт своим мыслям. А мысли были весьма невеселые: она прислушалась к грызущей боли в пояснице и суставах рук, думала о быстро прошедшей молодости, о старости, которая так быстро порабощает тело, и впервые в своей жизни женщина вдруг почувствовала желание жить. Мысленно она задала себе вопрос, что может ждать ее в ближайшем будущем, есть ли еще там впереди какие-нибудь радостные ощущения, или же, кроме одряхления и сковывающей боли, ее больше ничего не ждет.

Неизвестно, куда бы увели ее такие нездоровые мысли, только скрипнула калитка, и на бетонной дорожке, ведущей к ее дому, появился мужчина. Мисс Мэри, откинувшись в кресле, наблюдала за его передвижением, писательнице не оставалось ничего, как встать и, расставшись с теплым пледом, пойти к двери, чтобы открыть ее посетителю.

На пороге стоял молодой человек лет двадцати семи. Его можно было назвать безупречно одетым, если бы не пестрый галстук, который отдавал вульгарностью и портил общий вид.

— Доброе утро! — сказал незнакомец елейным голосом. Мисс Мэри молчала, минуту-другую она пристально разглядывала его, пытаясь вспомнить, где она раньше видела этого, явно хорошо знакомого ей человека.

Это выразительное кукольное лицо, глазки-бусинки, маленький пуговкой носик, усики «а-ля Чаплин» и руки, очень подвижные, нервные руки, незнакомец то и дело подносил кисти к лицу и вертел ими, пытаясь что-то разглядеть.

«Чистюля Майлз», — пронеслось в голове писательницы, и она не поверила своим глазам: перед ней стоял персонаж одного из ее романов, сентиментальный, почти нежный, убийца-душитель.

— Вы узнали меня, мисс Совадж? — ласково спросил он.

Вместо ответа Мэри Совадж посторонилась и жестом пригласила его пройти в комнату. Впервые ее посетил плод собственной фантазии, и в этом она усматривала нечто фантастическое, не скрывая, что ей интересно.

Когда они уселись, она — в свое кресло качалку, он — напротив, мисс Мэри уставилась на гостя немигающим взглядом, почувствовав некий подвох в столь странном посещении.

Чистюля Майлз выдерживал паузу, давая возможность подольше собой полюбоваться, он сидел и внимательно разглядывал свои ладони.

— Выкладывай, Чистюля, зачем пожаловал? — нарочито грубо спросила хозяйка дома.

Чистюля Майлз поднял глаза. Казалось, такая грубость задела в нем несуществующие благородство и честь. Он укоризненно посмотрел на старую писательницу.

— Должен заметить, мисс Совадж, что лично я всегда относился к вам с должным уважением, — начал он вкрадчиво, издалека.

— Давай-ка обойдемся без увертюр, говори о причине своего прихода, — резко оборвала его старая женщина. Она уже не сомневалась, что перед нею оживший персонаж ее романа, у которого была привычка тщательно мыть свои руки, ибо это было его манией.

Мисс Мэри всегда подозревала, что герои ее романов где-то там продолжают жить своей, уже никем не навязанной жизнью и, вообще, делают, что хотят, но не до такой же степени, чтобы вот так запросто, с утра пораньше, вваливаться к своему создателю.

— Итак? — помогла она собеседнику.

— Дело, собственно, вот в чем, — продолжил Чистюля, раздосадованный тем, что ему, столь деликатному человеку, объявлять совсем не свойственно. — Три дня тому назад собрались все герои ваших произведений, которые так или иначе недовольны своей судьбой, и, потому как вы являетесь их создателем, решили с вами поквитаться, то есть отомстить. Жребий пал на троих: меня, Громилу Джонса и Желчного Ники. Эти двое сочли, что я самый подходящий человек для зачтения вам приговора. Поверьте, мисс Совадж, я не хотел, но вы же знаете Ники, он ни перед чем не остановится, я боюсь его.

— Где приговор? — спокойно спросила его писательница.

— Ну, не мог же я принести сюда эту грязную пачкотню, составленную ими, — и в этом был Чистюля, он ненавидел насилие и к своим жертвам относился с большой любовью, на тот свет отправлял их легко и изящно, за что они, в чем не было сомнений, были благодарны своему душителю.

— Так, стало быть, ты, парень, должен привести приговор в исполнение? — напрямик спросила писательница.

— Боже упаси! — всплеснул руками Чистюля. — Чтобы я, — и уже с рыданием в голосе, — никогда от меня этого не будет! Я скорее руки себе отрублю, — и он с отвращением посмотрел на свои ладони.

— Так чего же ты, черт тебя побери, хочешь? — разозлилась мисс Мэри.

— Я должен ознакомить вас с условиями, — тоскливо сказал Чистюля.

— Ну, давай, знакомь и выметайся, — не выдержала старая женщина.

— Вам дается двенадцать часов, чтобы спастись, а затем наша тройка пойдет по следу, — торопливо начал он выплевывать фразы, — и это будет продолжаться ровно трое суток, а затем, если вам удастся продержаться, вас оставят в покое, — подавился Майлз.

— Когда начнется отсчет времени? — строго спросила писательница. — Ну, тогда убирайся, — приказала хозяйка дома.

— Я сейчас же уйду, мисс Совадж, только позвольте мне воспользоваться вашим умывальником и помыть руки, — умоляюще, с болью в голосе просил Чистюля.

— Нет! — прозвучало кратко, как приговор.

И Чистюлю Майлза передернуло от отвращения к себе, он с ужасом осознал, что еще с полчаса нигде не сможет помыть своих рук, а это было для него пыткой. Он торопливо вскочил и, поклонившись хозяйке, выскользнул за дверь. Мисс Совадж осталась сидеть, наблюдая, как умирает огонь в камине. Внешне она оставалась беспристрастной, но в голове метались мысли, перегоняя одна другую. Уж слишком мало времени ей оставляли эти ублюдки. Каминные часы показывали без четверти девять.

Павел Макаров

Жизнь коротка

 

Муж Марфы поехал на заработки в Италию. А що робити? Дитятко народилось, гроши потрибны, а во всей округе нигде никакой работы не сыщешь. Давно все поразваливалось. Только будки со сникерсами и марсами стоят. Есть, конечно, подсобное хозяйство, но це таке – щоб с голоду не помереть. Марфа с мужем недавно одружилась, два роки тому. Ох и веселая свадьба была, сколько было надежд. Но на все надежды и мрии нужны гроши, так уж жисть устроена. В округе, где Марфа с мужем живут, каждый четвертый — заробитчанин, где-то в Европе на стройках кантуется, а сюда гроши присылает и раз в году приезжает. Но то не беда – и в Италии живут люди, нешто не так?

 

Осталась Марфа одна с дитятком. Муж звонит, гроши приходят, жить можно. Конечно, грусть, что баба такая молодая и одна, без мужика. Но так и потерпеть можно, и не такое в жизни случается. Хочется, но не надо. Живет Марфа неплохо, дитину годует, за хозяйством смотрит.

 

Как-то всю работу по дому сделала, ребеночка спать уложила, села и начала скучать, тут – «тук-тук». Що таке? Кто там?

 

Это гость, с соседнего села Мыкола, участковый, он с Марфыным мужем в одной школе учился, в параллельном классе. Такой простоватый, крупный сельский мужик, внешне неприветливый, но в душе добрый.

 

-Как ты Марфа, тут сама живешь, як справляешься, не обижает ли кто? – спросил Мыкола, по свойски снимая сапоги и пиджак.

 

-Да все нормально, живем по-маленьку, жду вот мужа, — ответила Марфа.

 

-Это правильно. Малый-то спит в той комнате? Добре. Ждешь – это хорошо. Трудно, конечно, одной, я знаю. Сделай мне чаю…Одной нелегко, мужик то в доме нужен, прибить вот что, построгать. О, вот у тебя дверца шкафа болтается, що я казав? А ну дай молоток… Сейчас мы ее на место приладим.

 

Мыкола уже освоился, прибил дверцу шкафа и уселся на диван пить чай. Марфа села на стул сбоку от дивана.

 

-Як работа, як справи?- спросила Марфа вежливо, из участия.

 

-Що работа, кручусь как белка. Столько всяких негараздов, за всем не уследишь. Развелось мелких нарушителей, ты их ловишь, пресекаешь, а их все больше становится. Рутина. – Мыкола развалился на диване, и как-то чаще стал поглядывать на Марфу и входную дверь. – Знаешь, Марфуша, я тебе скажу, стал чаще в последнее время задумываться, для чего я живу? Да, есть у меня жена, дети, работа, но що беспокоит, что как-то все известно наперед, не так как в юности, когда ты не знаешь, что тебя ждет… Таке враження, что рутина тебя засосала, радости нет, понимаешь Марфуша?

 

Марфуша вроде и понимала, но отчего-то напряглась. Больно сложная какая-то мысль. Мыкола, тем временем, продолжил.

 

-Для полного счастья одной обустроенности мало. Нужно какой-то волчок, чтоб крутился, что ли. Понимаешь? – Мыкола слегка придвинулся к Марфе. – Да, философия, воспитание – это все правильно, это добре. И я своих детей воспитываю правильно. Но ведь нужно, чтобы было что-то, о чем вспомнить, глядя назад, что-то этакое веселое, от чего, может, потупятся глаза, но взыграет сердце. Понимаешь, Марфуша? – Мыкола еще больше придвинулся к Марфе, а Марфа еще больше напряглась. – Жизнь коротка, да, Марфуша? Сегодня, может мы и зробымо что-то, что нам покажется дьявольским, а пройдет время, и будем памъятать это с весельем, разве нет? Как поется в песне, жизнь – это миг, между прошлым и будущим, так давай же не будем терять этот миг, пока он у нас есть.

 

С этими словами Мыкола сжал руку Марфы, резко потянул ее к себе, и попытался поцеловать ее в губы и очи. Марфа, однако, успела дернуться, получив смазанный поцелуй в нос, затем резким движением освободила захваченную руку и ей же огрела Мыколу.

 

-Пишов вон, — крикнула Марфа.- Сейчас всю деревню на ноги подниму.

 

-Что ты, что ты, Марфуша, — стал испуганно собираться Мыкола.- я же так, о жизни с тобой хотел поговорить, о смысле бытия. Не кричи, малого разбудишь.

 

Сердобольный Мыкола по-быстрому собрался и ушел со взглядом волка, которому не дали поживиться в коровнике. Марфа пришла в себя, зашла в комнату к сыночку, проверить, не разбудили ли его крики.

 

Недельки через две, только уложив сына спать и присев в кресло, слышит Марфа стук в дверь: «Тук-тук». Кто там?

 

Открывается дверь и заходит Любко, бухгалтер с сельсовета, тоже добрый такой мужик, только стеснительный и с красноватым лицом.

 

-Прывит, Марфа, не ожидала? – спросил Любко как бы с усмешкой, но и с опаской. – А где малой, а спит в той комнате… Не угостишь чаем?.. О, смотри карниз сейчас упадет…Дай мотолок. Сразу видно, мужика в доме нет…Ах Марфа, — Любко расположился на диване, а Марфа принесла чай и села на стуле, неподалеку,- какая текучка у нас, заела уже, мочи нет. Погряз я в этих формах, в этих дебетах и кредитах. А инструкций присылают из волости – не сосчитаешь. И все глупости какие. Соотносясь с этим инструкциями и шагу ступить нельзя, щоб какой норматив не порушить. Вот у водителя, нашего Степашки, колесо лопнуло третьего дня, так чтобы его по бухгалтерии провести, нужно ворох бумаг собрать, да еще в акте трех свидетелей предъявить.

 

Любко отхлебывал чай, сербая с расстановкой и знанием дела, а Марфа сидела, слегка сконфузившись. Было у нее легкое состояние дежавю. Любко, меж тем, продолжал:

 

— Да, все рутина. Домой придешь – тоже нет отрады, жена пилит, нужно то, нужно это. Для чего мы живем? Ведь должна быть в жизни какая-то цель, идея какая-то. – На слове идея Любко слегка придвинулся к Марфе.- Вот ты, Марфуша, небось тоже об этом думаешь, тоскуешь, я понимаю. Но нужно жить, а жизнь коротка. Не успеешь и оглянуться, а того – свищи…Должны быть в жизни какие-то радостные моменты. Как сказал писатель, прожить жизнь нужно так, чтобы затем не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Ты согласна, Марфуша?

 

Любко еще придвинулся к Марфе, и вдруг схватил ее за руку. Марфа стала отбиваться, но Любко не отпускал, придвинулся еще ближе, попытался обнять Марфу.

 

-Марфуша, ну что ты, жизнь коротка, нужно ж…Щоб веселише.

 

Тут Марфа наконец освободилась от объятий Любка, и удачно попала ему по лбу. Любко пришел в себя, быстро оделся, и с извинениями ретировался.

 

«Що за мужики, що им надо?..що за негидныки? Как мухи на мед. Я вроде повода не даю. Я своему кажу, как приедет. Ох, скорей бы».

 

Прошла неделя. Все в заботах, сыночек, и тому подобное. Вдруг, как-то после обеда, стук. Кого еще несет? Еще какой воздыхатель?

 

На пороге зъявився Андрий. «Ну слава богу», — подумала Марфа. Андрий был студентом 4 курса, младшим братом Марфиной подруги, приехал домой из областного центра на каникулы, жил по соседству, как-то даже починил Марфе телевизор. Очень спокойный, интеллигентный мальчик. От Андрия Марфа не ждала никаких неожиданностей.

 

-Хочешь чаю, — сама предложила Марфа.

 

Они уселись на диван.

 

— Как мама, чем занимаешься? – спросила Марфа, чтобы поддержать беседу.

 

— Мама нормально, а я отдыхаю, — начал зажатый Андрий. – Гуляю вдоль речки, по лесу. Отвык я от природы. А теперь как бы ошалел. В городе – не то, там пыль, грязь, там люди другие. Я даже скажу, там мысли другие, не такие как здесь, мелкие какие-то. ..Как место меняет человека… А тут гуляешь, созерцаешь эту красоту, вдыхаешь тут самую суть, и мысли такие дивные приходят на ум… О бренности всего сущего, о нашей мелочности, о том какие мы все котята, не понимаем зачем живем, не ценим каждое прекрасное мгновение, а ведь именно каждое мгновение так прекрасно.

 

Тут Андрий повернул голову к Марфе, и что-то загорелось в его взгляде. И, кажись, уже не был он так зажат, как в начале беседы…

 

-Жизнь коротка… – попытался продолжить Андрий.

 

— Ах вы ироды! Ах философы! Мыслители! Эйнштейны! Откуда такие вы все умные да прыткие взялись! А ну пишов звидcи!

 

Эти крики уже слышала вся улица

Инна Карауш
(Одесса, Украина)

* * *

Есть тайна музыки и слова,
Она не каждому дана,
Приблизиться, дрожа, к ней снова
Сумеет Бог иль Сатана.

Что есть в тебе — пребудет вечно,
То есть твой безудержный рок,
Ты можешь запросто, беспечно
Шагнуть туда, где грань-порок.

Без сожаления, упрека
(Неведомы тебе они).
А после — после одиноко
Метаться снова у стены,

Моля бесцельно: «Мне — пощада…
Господь, спаси и сохрани…»
Не преступай порога Ада
Ни в первый, ни в последний дни…

* * *

Познать себя, как мироздание,
Стремится каждый. Но к чему?
Несет то благо ли, страдание?
Я то пойму, то не пойму.

Все просто, в то же время — сложно,
И месяц пролетит как век.
А ты стремишься — невозможно!
Остановить Вселенной бег.

«Не Бог, не Бог…» — незримо эхо,
Но гордость — горший из грехов,
И в самомнении — потеха,
Как в первородстве дураков,

Упорно бьющихся об стену.
Оскал и страшен, и смешон…
Душа — материя нетленна…
А ты ее — на кон, на кон…

* * *

Не ищи оправданий, их — нет,
Все придумано. Ложные боги
Заслоняют порой правды свет,
Убирая с исконной дороги.

Не суди тех, кто любит. Порой
Разобраться в себе — труд сизифов.
Безупречности может быть крой
Под прикрытием секретности грифов.

Я порою себя не пойму,
Пламень — лед, равнодушие — участие,
И упрек заключаю в тюрьму,
И душу там, душу свое счастье.

Ну, а ныне — покой, тишина,
Мне познание дает утешение,
Исчезает незримо вина…
Я люблю и избегну забвения.

 

Светлана Дион
(Мадрид, Испания)

за создание поэтобалета «Любовь семиликая» (исп. «Las siete caras de amor»), по мотивам ее романа «Попрошайка любви», стихи автора

* * *

Семь раз являлась мне любовь
Семи цветов семь снов-видений,
Семь раз себе я снилась вновь,
Я не узнала лишь последней…
Среди пространства пустоты
Сквозь времена, меняя лица,
Не прикрывая наготы
Душа парила словно птица,
Не находя себе приют,
От жизни к жизни
Вспоминая,
Как милого ее зовут
На языке родного края…

* * *

С каждым годом мне небо все ближе,
А березы и снег все белее,
Я тебя никогда не увижу…
Я, как прежде, тобою болею,

С каждым летом рассветы все тише,
А журчанье ручья все милее,
Я тебя никогда не услышу…
Только память по-прежнему тлеет,

С каждой осенью все холоднее,
И тоска, словно сырость, повсюду,
Сердце, руки, душа коченеют,
Я тебя никогда не забуду…

С каждой новой весной ты все тот же,
А ко мне — беспощадна природа,
Мне уже ничего не поможет:
Ни любовь не спасет, ни свобода,

С каждым новым дождливым рассветом,
Все суровее тучи над лесом,
А отсутствие синего цвета
В серый красит наш мир поднебесный,

Но в заоблачных далях пусть звезды
Осветят тебе тропы вселенной…
Снова птицы совьют себе гнезда,
На Земле опустевшей и бренной…

* * *

Приди ко мне, приди, мой друг, на миг!
Приди однажды, но бесповоротно,
Приди единственный среди чужих
И распахни запретные ворота…

Да будет встреча где-нибудь вдали —
В священном городе — без имени, как чудо,
Где на заре бесшумно корабли
Уходят в вечность, сжатую в минуту…

Там в тихой гавани мне руку протяни!
Там нет имен, нет сплетен, нет запретов,
Есть только мы, без лиц, вдвоем, одни,
Зима, весна — одновременно — лето.

Приди, тебя столетиями жду,
Даю обет молчанья пред тобою
НЕ говорить про тайную беду,
Что я слабею — не хватает воли

Тебя стереть из завтра и вчера,
Тебя не призывать в полузабвенье…
Однажды оживи, Любовь-гора,
По моему веленью и моленью!

А если этой встречи не дождусь,
Лети по миру, это заклинанье,
К влюбленным, искренно зовущим! Пусть
Приворожит заветные свиданья…

* * *

Я тебе обещаю присниться…
Целоваться с тобой до утра, —
Я приду к тебе юной девицей —
Цыганкой явлюсь из шатра.

Не прогонишь меня обещаньем
На меня не смотреть наяву,
Не сотрешь меня кистью сознанья,
Если тихо тебя позову

Вслед за мною по тропке над морем
Восходить по высокой скале,
А потом нагишом на просторе
Поваляться в высокой траве,

А потом возвратиться на землю,
Но не той же тропою пройти,
А напившись волшебного зелья,
Не боясь, прошептать «полетим!»

Я тебе обещаю присниться…
и тревожить тебя иногда,
Чтобы снилась свободная птица…
Чтобы чаще дразнила звезда…

* * *

Мы когда-нибудь вместе над жизнью
Пролетим и заденем крылом
Тишину нашей вечной отчизны…
Ты и я в том краю голубом
Вспоминать будем ласки земные,
Наши ночи и годы любви —
И слова, что мы в сердце носили,
И последние встречи и дни.
Мы когда-нибудь вместе над смертью
Посмеёмся, касаясь крылом
Синей дымки земной на рассвете,
И вернёмся в небесный наш дом.
Мы когда-нибудь клёкотом птичьим
О триумфе любви возвестим —
О её непорочном величье
И о мире, что ею храним.
И наш клёкот из неба услышит,
Шаг замедлив на трудном пути,
Сын земной, и посланием свыше —
Указателем в небо идти —
Померещится голос наш птичий,
Как когда-то почудилось нам,
И обнимет он плечи девичьи,
Как мои ты тогда обнимал…

* * *

Замыканье лунного пространства —
Дышат свечи, вторя двум теням,
Души предаются хулиганству,
Нагишом танцуя на камнях…

* * *

А ты помнишь, мы с тобой уже встречались,
А ты помнишь, что мы встретимся потом, —
У подножия забвения печали,
Мы по радуге над Временем пройдем.


Елена Ананьева,
(Франкфурт-на-Майне, Штайнбах, Германия — Одесса, Украина)

И откуда они, стихи

Получается будто само,
Солнца шар закатился давно,
будто мыслей кружатся стаи,
прилетая ко мне стихами.
В них моментов едва уловимых
отпечатки побед и срывов,
мира трепетная красота,
слов узоры и красок листва.
В них мелодий импровизации,
в них дыхание моря и станции
постижения мира душой,
от молитв до молитв, встреч с тобой.

* * *

Инь и янь и в рифмах, и в погоне…
Закрученное литографий колесо.
Попав не в землю, а на волю —
Твоей энергии тепло.

Попало, ухватить, не спрятать,
Послать и дальше передать
В конверте виртуальном
Там, где Душ свой Дух оставит тать.

Там моя мать, там мои предки
И твои тоже… Боже… как все похоже,
Все похоже, в надушенном конверте оживет.

Ведь все, что есть в душе, поет,
И каждый встреченный прохожий
Похож на слепок твоих нот.

В картинах звуки проживают
И замерли, и вкруг кричат…
О том, что есть они,
Ты знаешь…
Как-будто дюжина внучат.

Слепим из звуков чудо-город,
Здесь будет место всем и вся,
И самой праведной породой
В квадрате счастья и тепла.

Декабрь, 2013

Стихи января

Дать жизни иную судьбу

Среди словесного потока
Крупицы радости и вздохов,
И тайн, и лад, туманом даль… то было раньше…
А теперь страдай. За то, что не могли постичь,
Остановить, достать, содеять благодать.
И бездорожьем от эмоций в заложников судеб
И бед, как пращур, посылает из пращи
Бред, как вестник непонятного
Сигнала, летят и жгут живых. Своих.
Из жала змеиной струйкой распускают
Запал пожара…
Смешавшись вместе с торжеством толпы
Звучит хоралом запретный гимн,
И тянутся не руки, дула в тревожный миг.
А как же ты,
Кто остановит и спасет,
Кто сможет вынести мгновений
В барьерах слипшийся песок…
Удар в висок…
И президента постиг он вмиг.
Куда ведет его довольный вид?
Куда ведет раз-вал, сколько лампад
Поставить нужно в ряд,
Где та надежность, высший град?
Разлад…

* * *

И если мы не на баррикадах,
не шепчем Блока стихи,
не из Двенадцати,
не их ада,
не Девушка с розой в аи,
не золотого свечения,
не бриллиантом с огранкой,
Мы от сохи, от станка,
от первых палаток
кооперативов, от рынка,
ветлы у пруда…

Огнем горит сейчас страна,
где мира натянута тетива.
Вместе мы были
Русью великой
и Незалежной
сполна.
Как же случилось,
нас разделили,
назначив и дальше делёж пирога?!
Нас разделили барьеры и свары,
рвалась душа напролом,
как раньше, когда щит —
таран чингисханов не взял,
показали сполна… Разгром…
Соваться к нам грех,
получили покруче,
сейчас об одном молю:
спасти Украину от оголтелых,
но жизни дать снова судьбу!

И даже не значит,
что мы далёко,
ах, как далеко-далеко,
мы были готовы подставить тоже
свое, чуть ссутулясь, плечо,
и не границы нас разделили,
ни память, ни блоков раскол,
непонимания дух, что стекает
с израненных срезов стихов…

2014

 

Публикуется в авторской редакции (с)

Картины Николая Прокопенко, Александра Мельникова, Елены Фильштинской (с)

 

 

 

Реклама

ЛЮДМИЛА ЛАРКИНА. ГАРДЕМАРИН С ЧУЖОЙ СУДЬБОЙ

 

ГАРДЕМАРИН С ЧУЖОЙ СУДЬБОЙ

Об иконописце Арсении Савицком

Людмила Ларкина

Более 30 русских церквей построено в Австралии, четыре монастыря, и каждый оказавшийся на этом континенте русский человек, даже совершенно далекий от веры, по зову сердца начинает искать храм, чтобы обрести духовную поддержку. Приехав в Австралию, я, как и многие другие, пришла в храм и сразу обратила внимание на иконы, с которых вдумчиво и проникновенно смотрели совершенно живые глаза святых. Они заглядывали в душу так глубоко, что невольно возникал вопрос: откуда это? кто мог так выписать глаза святых, пред которыми ты готов раскрыть всего себя? Во всех четырех русских церквях Брисбена и в православных храмах других городов Австралии я видела образа, выполненные в одной и той же манере. Значит, был в Австралии художник, который писал православные иконы? Может быть, он из Брисбена? Стала расспрашивать прихожан, что они знают о местных художниках. Появлялись ниточки воспоминаний, но тут же обрывались и сменялись сомнениями. Разгадка брисбенского иконописца была где-то рядом…

Постепенно клубочек вопросов стал распутываться, и вдруг неожиданно оказалось, что ответы могла дать семья, которая еще год назад послала в журнал «Австралийская лампада» стихотворение о Ксении Петербургской, написанное в Австралии в 1957 году ныне упокоенной Феодорой Ивановной Рябковой. Чем больше я думала о загадочном иконописце, тем настойчивее стали складываться обстоятельства так, чтобы встреча, которая должна была раскрыть имя замечательного художника, все же состоялась. Неожиданно друзья сообщили, что были в доме Людмилы Мартин – дочери автора трогательного стихотворения, видели разные картины, и возможно, знакомство с этой семьей будет мне интересно.

Войдя в дом семьи Мартин, сразу поняла: это здесь. Я словно бы оказалась в картинной галерее. Писанные маслом портреты висели по всем стенам. Здесь же стояли макеты кораблей Русской флотилии, было много и других предметов, которые музейному работнику сразу бросились в глаза. Это был дом сына Арсения Савицкого – Кирилла Арсеньевича и его супруги Людмилы Васильевны Мартин (Савицких).

В кабинете хозяина дома я попала в царство фотографий и просто не могла выйти из мира живой истории, собранной тут. Кирилл Арсеньевич, видя мою искреннюю заинтересованность, а не праздное любопытство, воодушевленно рассказывал историю каждой фотографии. Это были настоящие произведения профессионального фотохудожника. Любовь к фотоискусству от отца-художника передалась и сыну. Кирилл Арсеньевич, следуя по стопам отца, многие годы работал в брисбенских рекламных агентствах фотографом. Показанные мне работы – ценнейший фоторепортаж о жизни русской диаспоры Брисбена в 1940–1990-е годы, они могут рассказать практически о каждом активном члене русского сообщества.

Уже давно звали на чай, разъехалась часть гостей, а мы не могли прервать беседу. Разговор заходил то о русской послевоенной молодежи Брисбена, то о Русском клубе, то о русских успешных и менее успешных предпринимателях 40–50-х годов XX столетия. Но центром нашей беседы, конечно же, оставался отец хозяина дома – вице-унтер-офицер Русской флотилии Арсений Иосифович Савицкий. Оказалось, что Арсений Савицкий был не только прекрасным иконописцем, но и талантливым фотографом. Его сын и невестка рассказали, как строго относился он к своему творчеству, как сутками не выходил из мастерской… Художник часто говорил, что пишет картины, иконы только в минуты вдохновения, но, похоже, вдохновение его не покидало никогда. То количество художественных работ и икон, которые хранятся в семье Савицких и в церквях по всей Австралии, свидетельствует о неиссякаемом творческом духе русского художника. Еще долго говорили мы с Кириллом Арсеньевичем и Людмилой Васильевной об истории России, о том, как судьбы людей зависят от исторических и политических событий…

***

Родился Арсений Иосифович Савицкий 25 октября 1903 года в уездном городе Егорьевске Рязанской губернии (ныне Московская область) в семье полковника 24-го Сибирского стрелкового полка Иосифа Мартиновича Савицкого и Ольги Витальевны Савицкой. В семье Савицких, кроме Арсения, росло еще трое детей. Две девочки: старшая – Татьяна и младшая – Маргарита, а еще старший брат – Георгий. С детства, глядя пример с отца, Арсений и Георгий мечтали стать военными. В 1913 году Арсений был определен в Хабаровский графа Муравьева-Амурского кадетский корпус. Став кадетом, Арсений по-мальчишески был счастлив и чувствовал себя дома «героем дня». И Татьяна, к тому времени уже гимназистка, и маленькая Маргарита весьма почтительно стали относиться к будущему офицеру, хотя и было ему пока всего лишь 10 лет. Брат Георгий еще раньше поступил учиться в то же учебное заведение.

Арсений очень быстро освоился с новой жизнью в корпусе. Особенно ему полюбились уроки гимнастики и строевые занятия. Он понимал, что готовится стать военным офицером, и очень серьезно относился к учебе. Летние каникулы они с братом проводили в лагере полка, среди стрелков отцовской 5-й роты. Обедали в солдатских палатках. Любили солдатские щи, гречневую кашу и черный хлеб. Лагерь располагался в живописной местности, недалеко от реки Уссури. В кадетском корпусе будущих офицеров обучали не только военным наукам, но и хорошим манерам, галантности и умению достойным образом уделять внимание дамам и девушкам.

Ежегодно 11 октября, в день храмового праздника корпуса – в память святого апостола Филиппа, после литургии устраивался кадетский праздник. Утром проходил парад кадетов в соборном зале, затем начинался праздничный обед. Вечером открывался кадетский бал – самый красивый и торжественный. К балу готовились все жители города за несколько недель. В день празднования в классы корпуса привозились корзины с живыми цветами, пахнущие лесом красавицы елки. В фойе устраивали фонтан и торговые киоски с сувенирами и разными сладостями. Самым долгожданным моментом для кадетов был приезд нарядно одетых гостей, среди которых и очаровательные юные гимназистки. Были они так юны и хороши собой, что глаз не отвести! Играл полковой духовой оркестр, иногда приглашался оркестр Амурской речной флотилии. И, конечно же, были танцы… Сладостные минуты еще долго оставались в памяти, переполняя сердца возвышенными чувствами. Думалось, что впереди – только счастливая жизнь.

Все оказалось совсем не таким, как мечталось в те дни начала юности.

Грянувшая революция и начавшаяся гражданская война внесли трагические перемены в судьбы кадетов, как и всего русского народа. Многие офицеры, служившие верой, правдой и честью царю и Отечеству, в первые же годы революции были замучены, расстреляны, изгнаны. Арсений Савицкий окончил кадетский корпус в июне 1921 года, когда по стране катились кровавые волны братоубийственной войны. Выйдя из корпуса в звании вице-унтер-офицера, он сразу же добровольцем поступил в Сибирскую флотилию, которой командовал контр-адмирал Георгий Карлович Старк. По приказу командующего флотилией все окончившие кадетские корпуса были произведены в гардемарины. Гардемарином стал и Арсений Савицкий. Так в кровавые годы интервенции началась морская карьера Арсения Иосифовича.

В конце октября 1922 года из Владивостока ушли последние суда Сибирской флотилии, имея на борту 10 000 беженцев. Всего из России ушло 30 кораблей: канонерские лодки, вспомогательные транспорты, пароходы, военные буксиры, посыльные суда, катера.

Флотилия Г.К. Старка пришла в корейский Гензан, оккупированный в то время Японией. Большевики потребовали задержать и вернуть Сибирскую флотилию. Японцы не скрывали, что им не нравится пребывание в японских водах русской флотилии как организованной и вооруженной морской части, располагавшей кораблями. Только после долгих переговоров на берег удалось списать часть войск, гражданских беженцев и кадет. Другая часть кораблями ушла в Шанхай. Когда прибыли в Шанхай, запасы флотилии оказались почти израсходованными. Не хватало угля, питьевой воды, продовольствия. Чтобы как-то поправить положение, нужны были деньги, а в кассе флотилии оставалось лишь 15 долларов. Продукты питания уже брали в долг, а воду – прямо из реки. Это был рискованно: могла начаться эпидемия тифа. Чтобы выйти из гибельного положения и спасти людей, адмирал Старк был вынужден продать часть вооружения и боезапасов кораблей китайскому флоту. Китайцы, видя тяжелейшее состояние русской флотилии, не упустили шанса дешево приобрести оружие, заплатив только часть оговоренных денег.

11 января 1923 года корабли Сибирской флотилии покинули Шанхай, направляясь на Филиппины. Перед уходом в полную неизвестность адмирал Старк списал с кораблей на землю кадетские корпуса и часть команды (всего около 800 человек). Все гардемарины, в том числе и братья Савицкие, оказались политическими беженцами, которых ожидали тяжелые испытания и жизнь на чужбине.

Арсений и Георгий Савицкие, оставшись на китайском берегу, должны были начинать новую жизнь. Иногда удавалось найти случайный заработок на погрузке или другой тяжелой работе. Вместе братьям было легче переживать тоску по родным людям, но через некоторое время Арсений остался в Китае один. Старший брат Георгий в Шанхае встретил русскую девушку и, женившись, вскоре вместе с ней эмигрировал в Америку. 19-летнему Арсению на чужбине, без знания языка и без родных, пришлось думать, как жить дальше и где он сможет применить свои знания. Военная профессия, которую получил Арсений и о которой мечтал с детства, в чужой стране была не нужна, а другой у него не было. Были только руки, голова и желание достойно выжить. Своей родины, которую он не переставал любить и по которой тосковал, Арсений больше никогда не увидел.

Вскоре обстоятельства сложились так, что Арсению, зарабатывавшему на хлеб главным образом разгрузкой судов, удалось устроиться помощником в фирму по изготовлению рекламы. Вскоре там заметили, что Арсений может не только аккуратно писать шрифты, но и неплохо рисует. И сам Арсений тоже почувствовал тягу к рисованию. Он направил все свои усилия на то, чтобы овладеть «наукой рисования». Постепенно он все более совершенствовал свое мастерство. Так и стал художником – сначала рекламного жанра, затем карикатуристом, позднее портретистом и наконец – уже в Австралии – иконописцем. Из военного вице-унтер-офицера вышел настоящий мастер, который творил, писал и учился жить неприкаянной судьбой русского беженца.

В Шанхае Арсений встретил свою судьбу – девушку из Благовещенска Лену Старченко. Вскоре они поженились. В 1929 году у них родился первенец – Кирилл, который и поведал мне историю своего отца – талантливого художника с душой гардемарина. Через четыре года у молодой четы Савицких родился младший сын – Никита. В 1932 году Арсению предложили место художника в Гонконге. Через год к нему переехала жена с двумя маленькими детьми. Наконец-то началась жизнь без скитаний, с постоянной работой, наполненная творчеством и семейным счастьем. Появилось время для общественной работы, и супруги Савицкие стали много сил и времени отдавать Церкви, за что получили грамоту от архиепископа Виктора, возглавлявшего Русскую духовную миссию в Китае.

Впервые за многие годы глава семьи Арсений Савицкий вдохнул полной грудью счастья, хотя боль и тоска по родине не оставляли его ни на час. Он старался всегда быть в курсе того, что происходило в России. Знал, что где-то живут его любимые сестренки Таня и Рита. Слышал, что в России идут репрессии, и это удерживало от того, чтобы подать весточку о себе. В Отечестве никто о нем ничего не знал. Только любовь и надежда поддерживали в родных веру в то, что он жив, здоров и счастлив.

Устроенную жизнь семьи Савицких разрушила Вторая мировая война. Японцы, оккупировавшие Китай, всех русских, находившихся на территории Гонконга, отправляли в лагеря. Русские разъезжались спешно. На глазах гибли целые семьи. Мужчины, кто как мог, старались переправить своих жен и детей в другие страны. Одним это удавалось, другие, как и их мужья, попадали в лагеря. Елена Савицкая с сыновьями смогла выехать в Австралию.

Жизнь Арсения Савицкого вновь остановилась. Он оказался за решеткой. Дни проходили под непрерывный стук палок, топота ботинок надзирателей и тюремные крики.

Несмотря на лишения, тяга к творчеству не угасала. На каждом клочке оберточной бумаги Арсений видел будущую картину. Кто-то дал ему карандаш, и мысли стали обретать плоть на просаленных кусках коричневой бумаги. Он вдохновенно рисовал любимые образы по памяти. Иногда получались настоящие портреты – жены, детей. Они всегда мысленно были рядом. Но горько было от того, что Арсений ничего не знал о судьбе близких. Все чаще он принимался рисовать дружеские шаржи на тюремных служащих и заключенных. Это заметили надзиратели. Сначала их раздражало постоянное рисование этого непонятного русского, но со временем, приглядевшись, они увидели в нем талант. И не замедлили использовать для своих рекламных дел. В лагерный период он сделал тысячи карандашных набросков-карикатур.

А как складывалась жизнь его супруги? Елена Савицкая с детьми попала в Брисбен. Чтобы выжить, приходилось браться за любую работу, в том числе за стирку белья и уборку. Позднее шила форму для солдат австралийской армии. Только в 1945 году, с приходом советских войск в Китай, Арсений освободился из лагеря и смог уехать в Австралию, где его ждали жена и сыновья.

Он устроился работать в рекламной фирме. А все свободное время посвящал рисованию «для души». И все чаще стал обращаться к иконописи. Библейские образы, святые мученики… Русские Сиднея, Канберры, Мельбурна, Брисбена стали заказывать ему иконы для русских православных храмов. В 1973 году при постройке Благовещенской церкви в Брисбене Арсений Иосифович написал иконы для всего иконостаса, Распятие. Елена Александровна к тому времени стала искусной швеей и вышивальщицей. Она с большой любовью и старанием вышила плащаницу.

Навсегда оставшись в душе морским офицером, художник Арсений Иосифович Савицкий называл себя гардемарином с чужой судьбой. Потеря Родины, смена фамилии ради спасения оставшихся на родине мамы и сестер, унизительная лагерная жизнь, страх потерять жену и детей не сломили его. Он всю жизнь продолжал любить Россию. Он часто говорил, что в Москве в Третьяковской галерее хранятся картины его дяди – художника – и что он хотел бы восстановить утраченные связи с Родиной.

Русские беженцы никогда не теряли надежды связаться с родственниками. В 1970 году с трудом и не без опасности Арсению удалось по письмам разыскать своих сестер Татьяну и Маргариту, проживавших во Владивостоке. Переписка напрямую по политическим причинам была невозможной, связь держали через случайных людей и через другие страны. Письма шли иногда по восемь-девять месяцев. С одним из писем был получен дорогой сердцу подарок – долгожданная фотография уже немолодых сестер.

Арсений Иосифович и Елена Александровна Савицкие бережно хранили в семье память о прошлых днях, о детстве в России, юности в Китае, помнили и лагерь в Гонконге. В доме их сына Кирилла Арсеньевича Мартин (Савицкого) до сих пор хранятся модели миноносцев «Твердый» и «Бравый», грамоты, награды и старинные фотографии. Сыновья, а затем внуки воспитывались и учились на примере Арсения Иосифовича служить жизнью и правдой избранному делу. Увлекательные рассказы о России и русском флоте произвели большое впечатление на внуков – Михаила и Николая. Михаил, как и дед, стал военным.

В 1987 году Арсений Иосифович проводил в последний путь свою любимую супругу Елену Александровну, с которой прожили 60 лет. Эта утрата была слишком тяжелой для него, и он стал заметно угасать. Через два года снова потрясение: после тяжелой болезни ушел из жизни младший сын Никита. Страдания и тоска сковали сердце уже весьма немолодого художника. Он старался работать, но уже не было сил, которые позволили бы закончить задуманное. Так и остался незавершенным портрет внука Михаила. Арсений писал внука в военной форме – в память о своих кадетских годах. Через год после смерти сына Арсения Иосифовича Савицкого не стало. Он ушел из этого мира в 1990 году, 18 мая, в возрасте 87 лет.

Прикладываясь к плащанице, к иконе Матери Божией, к образам святых, русские люди, живущие за тысячи километров от Родины, получали и получают духовную помощь и поддержку, чувствуют радость от соприкосновения с вечностью. Иконы, написанные русским гардемарином с чужой судьбой, дарят им новые силы, укрепляют веру, надежду и любовь.

 

На фото — images (4)images (3)10583915_342122902612455_2838299634787921078_nИконописная мастерская Румянцевых ·

Австралия

Публикуется в авторской редакции

ИГОРЬ МИХАЙЛОВ. ЗАЩИТИТЬ КНИГУ!

 

Игорь Михайлов

 

Защитить книгу !

 

           24-го мая 1844 года американский изобретатель Самуэл Морзе

отправил  первое в мире телеграфное сообщение, содержащее

одну фразу: «Чудны дела Твои, Господи».

 

Великие открытия  и изобретения меняют облик человечества, придают ускорение ходу развития нашей  цивилизации. Одним из таких открытий стало создание книги…

 

Китайцы  придумавшие метод печатания книг и немец Иоганн Гутенберг, впервые использовавший типографский станок в Европе  пять веков назад, сумели изменить и ускорить развитие   цивилизации.

В России первая книга  была напечатана Иваном Фёдоровым и Петром Мстиславцем более 450 лет тому  назад 1-го марта 1564 и названа была «Апостол».

***

Многие годы книги были нашими лучшими и верными друзьями, учителями и советчиками. Но вот пришёл XXI-й век с его глобализацией, информационной революцией, появлением все новых электронных устройств и компьютеров. Созданные для получения и оперативного  поиска информации, передачи её на большие расстояния их всё чаще стремятся использовать вместо напечатанных в типографиях книг. Эти современные устройства, благодаря удобству размеров, памяти и возможностям, уже

заменяют   библиотеки , музеи, кинотеатры, собрания картин и коллекций…

Информационная революция стала ключевым  моментом развития цивилизации в нашем столетии. Интернет  за 48 лет существования

стал реальностью нашего мира-сегодня им пользуется около 3,5 миллиарда человек на планете. Больше всех по количеству пользователей в Китае — 731 миллион человек, в Индии -277 миллионов, Японии и Бразилии по 110  миллионов пользователей , в Германии 72 миллиона человек… Россия   также занимает одно из лидирующих мест в мире, шестую позицию -84 миллиона пользователей, причем среди них молодые россияне в возрасте 16-29 лет почти все пользуются услугами интернета, а точнее -97 процентов по данным на 2017 год.

Трудно не согласиться с теми , кто  заявляет , что от того   насколько быстро встраиваются страны в   процесс научно-технической и информационной революции зависит их дальнейшее развитие и успех экономики. Все это так. Но  вместе с тем, по мере развития информационных устройств человечество все чаще констатирует изменения  и самого человека.   Ученые отмечают тревожные тенденции во многих странах , в том числе и в России. Если раньше наша страна  занимала лидирующую позицию в мире по количеству читающих, то в настоящее время она сместилась уже на  седьмую позицию среди 10 самых читающих государств мира. По количеству часов в неделю  проведённых с книгой  первое место занимают

сегодня граждане Индии -10 часов 42 минуты;  в Таиланде-9,4 ;     третье  место заняли китайцы-8 часов, на четвертом граждане Филиппин-7 часов 36 минут, на пятом месте граждане Египта -7 часов 30 минут, на шестом мете -лидеры из европейцев-граждане Чехии -7 часов 24 минуты и только на седьмом месте-россияне

7 часов и шесть минут. Восьмое и девятое места поделили поданные Швеции и граждане Франции по 6 часов 54 минуты…

И хотя Россия и осталась в первой десятке самых читающих стран, процесс стремительного падения интереса к традиционной книге угрожающе развивается , люди с каждым годом  всё меньше читают и как следствие закрываются библиотеки и книжные магазины.   Психологи и эксперты отмечают, что в России происходят  процессы, которые характерны для большинства стран мира –всё чаще  у современных людей развивается упрощенный, примитивный и неадекватный взгляд на многие события в жизни. Особенно это сказывается на воспитании и развитии молодого поколения. Все чаще дети и подростки отказываются от чтения книг, стремления получения глубоких знаний. Сегодня их  увлекает динамичность жизни, легкость в получении информации по интернету, компьютерные игры, увлечение голливудскими  остросюжетными фильмами…Интернет и телевидение обеспечили визуальное постижение мира, культуры и науки. Это, к примеру, обеспечивает упрощенный метод  знакомства с   классическими литературными  произведениями, которые предусматривает школьная программа.

Школьники  зачастую ограничивают знакомство с произведениями   за счет примитивных их переложений на нескольких страницах, которые без труда можно обнаружить в интернете.

Психологи признаются, уже в раннем возрасте у детей все чаще обнаруживается интернет-зависимость. Например, у многих американских экспертов интернет-зависимость    вызывает растущую тревогу —  в США интернетом пользуется 95 процентов подростков и 85 процентов взрослого населения. В США специалисты определили : около 40 процентов населения  устойчиво зависит от интернета, а это свыше 100 миллионов человек.

В последние годы у психологов и экспертов-педагогов многих стран появился термин «цифровые граждане». В числе первых ударили в колокола власти  Южной Кореи, Китая и Тайваня. В этих государствах медики обнаружили около 10 процентов  интернет-зависимых людей, которым необходимо было лечение. Болезнь получила название «цифровое слабоумие». И здесь  главными в группе риска –молодые люди, которых с юных лет приучали пользоваться  различными цифровыми устройствами. Но первые симптомы этого заболевания  специалисты в Южной Корее  обнаружили еще 20 лет назад. Так, они констатировали, что в результате частого использования компьютерной техникой, электронными устройствами у людей  особенно активно развивается левое полушарие головного мозга, которое отвечает за восприятие речи, последовательную обработку информации, память символов и их распознавание …

А правое полушарие, отвечающее за эмоции, творчество, умение обрабатывать информацию, сопоставлять её, а также    за способность к музыке и художественное воображение, развивается значительно медленнее. Если нарушена гармония развития полушарий головного мозга, нарушена  синхронизация их работы   у молодых людей происходит  задержка с развитием, которая может тормозить развитие, привести к слабоумию.

В Южной Корее несколько лет назад начали работать специальные курсы для людей, у которых обнаружена устойчивая зависимость от смартфонов и компьютеров. В Китае зависимость от интернета приравняли к алкоголизму и также начали лечить по специальным

программам.

Психологи сегодня рассматривают интернет-зависимость, как заболевание человеческой психики. В одной из своих недавних публикаций  американский журнал психиатрии определил признаки интернет-зависимости у человека. Среди них, например,     синдром отмены выхода в интернет : если у человека нет доступа к всемирной паутине, у него возникает чувство депрессии, злости и нервной напряженности.  В случае, если человек постоянно использует интернет, он теряет чувство времени, часто его начинает преследовать усталость, эмоциональная опустошенность, ощущение изоляции от общества, неадекватная реакция на события в жизни…

Известно, что чтение-это сложнейшее упражнение для человеческого мозга. Регулярное чтение развивает интеллект человека, его память , тот язык , на котором он общается…   Конечно,

правы те, кто говорит, что современные люди много читают и в интернете, в том числе и художественную литературу. Всё это так.

Но чтение через компьютер, экран, связь через интернет , с нагрузкой на зрение и психику, создают иную психологическую

обстановку вокруг восприятия произведений. То, что создано информировать, не способно заставлять человека жить эмоциями и образами, которые стремился передать автор. Это демонстрируют, к примеру, мой опрос  студентов, прочитавших произведения Л.Толстого, И.Тургенева и А.Чехова в интернете, в электронном планшете и книги традиционные, изданные , как и несколько веков назад. 92 процента из них заявили, что лучше воспринимали текст  книг. И только  немногим  больше 7 процентов из  опрошенных заявили , что они с успехом могут читать классические произведения на электронных носителях и устройствах.

Безусловно, создание современных технологий   принесло огромные возможности в развитии  человека , дало ему уникальные возможности в понимании окружающего мира. Но очень важно, создавая новые технологии, раскрывая большие возможности цифровых технологий, не потерять самого человека с его духовным миром, индивидуальностью и самобытностью. Чтобы не превратились люди в биороботов, в условиях современной глобализации, как это уже не раз предвещали писатели –фантасты.

 

И, конечно, панацея не просто в книгах. Важно, чтобы человек читая развивался, совершенствовался духовно, раздвигал горизонты познания, а не набивал себя фактами и статистикой.

Несколько лет назад американский журнал «Атлантик»  рассказал об исследовании учеными людей, при чтении романов. Около трех недель они, используя  магнитно-резонансный метод, исследовали как изменялась структура мозга у   студентов университета Эмори. Исследователи обнаружили, что в процессе  чтения у студентов в

мозгу росло число межнейрональных связей. Они  выяснили, что в процессе чтения романов молодые люди переживали опыт и эмоции героев произведений.  Было обнаружено: по мере чтения студенты повторяли в уме конфигурацию сцен  в романе. Например, описание плавания в воде озера, вызывало у студентов в мозгу те же процессы , что и реальное плавание. Исследователи сделали вывод, что человек, получая информацию, читая книги или смотря кинофильмы, фиксирует в мозгу ту или иную информацию, которая может закрепиться в подсознании. И если в  жизни человека появляется  похожая ситуация, он действуют по тем лекалам , стереотипам поведения , которые закрепились в его подсознании.   Сегодня, уже немало родителей в различных странах, которые, возможно, не зная о таких исследованиях,  интуитивно стремятся к тому, чтобы   духовная атмосфера, книги, фильмы, музыка,  окружающие их детей, способствовали гармоничному развитию и отказываются от массовой культуры, засилья телевидения и интернета в их жизни. В наши дни актуальны, как возможность получения информации для детей, так и защиты молодого поколения от  агрессивных видов информационного воздействия…

Понятно, что прогресс  в будущем подведет человечество к отказу от печатной, бумажной книги. Но, очень важно, чтобы будущая книга  максимально устраивала  человека по психологическим  и культурно-эстетическим требованиям, которыми сегодня обладают традиционные книги, и не обладают смартфоны, планшеты и разновидности компьютеров. Спешить отказываться от книг-это большая ошибка. Современные электронные книги, цифровые устройства, хороши как носители информации, позволяющие передавать о получать информационные данные. Но это не книги, которыми можно зачитываться часами…

В этих условиях   в России  педагоги, писатели, книгоиздатели, деятели культуры все чаще с тревогой говорят,  что в стран все меньше читают, покупают книги, бывают в библиотеках. В  данной ситуации очень важна  позиция государства , если, конечно, власть имущие думают о будущем.  А это сегодня и вызывает удивление и растущую тревогу. В последние годы в России ежегодно закрываются сотни книжных магазинов и библиотек. Например, 2014 год был объявлен в стране  Годом культуры и государством  была выделена на эти цели огромная сумма в 15 миллиардов рублей.

Словно в насмешку в этот же год  в различных регионах страны  были закрыты 340 библиотек и более 1000 Домов культуры. И все это порой осуществляется вопреки логике и ,несмотря на протесты граждан на местах…

Об отношении государства к проблемам культуры говорит и тот факт , что помещения книжных магазинов и творческих союзов облагаются такими же налогами, как и торговые рынки или частные производственные предприятия. Когда заходит разговор о необходимости снижения налогового бремени для организаций культуры, книжных магазинов, Союзов писателей,   чиновники заявляют, что такова сегодня  рыночная реальность в стране. Но вот в Германии, существующей также в условиях рыночной экономики, где обычный НДС в бизнесе -19 процентов, для книжной отрасли НДС государством снижен до 7 процентов.

Видимо по этой причине  , сегодня в России осталось всего  около 2000 книжных магазина, а в Германии, где население меньше на 60 миллионов человек,  насчитывается 4700 книжных магазина.  Объём немецкой книготорговли составляет около 10 миллиардов евро в год при количестве  изданий свыше 93000 названий книг.

И другой пример, 2015 год был объявлен в России Годом литературы. На его проведение государство выделило символичную сумму в 300 миллионов рублей, урезав её позже до 260 миллионов, а это  всего около пяти миллионов евро. Если учесть масштаб российского государства и проблемы развития культуры нации –это были ничтожные средства. Словно в насмешку, в Год литературы

только в Москве было закрыто 40 книжных магазина, а сам Год был признан в среде творческой интеллигенции провальным.

Не вкладывая деньги в человека, в развитие его культуры, духовного мира, государство рискует в ответ получить   деградацию общества.

Массовая культура, построенная на инстинктах, а не на эмоциях, попса и скопированные по американским лекалам телешоу сегодня  успешно насаждаются в нашу жизнь. В этой атмосфере живет сейчас молодое поколение, которое, зачастую, уже не ведает потребности в чтении книг и стремлении развивать в себе лучшие человеческие качества. Оно стремится жить по своим законам, создает свою  молодежную субкультуру и свой молодежный язык, не всегда понятный старшим, увеличивая пропасть между поколениям. Хотелось бы напомнить старинную и мудрую истину: «Что в кувшин налито, то из него и льется…»

Надо всем нам задуматься, что уже « льется» на нас, и что «выльется»   на человечество через 10-15 лет…

Перед цивилизацией стоит немало острых вопросов и один из самых главных, каким будет будущий человек?  Что ждет в будущем  человечество : деградация или прогресс, совершенствование человека, его гармоничное развитие или  примитивизм и цифровое варварство — все это зависит от каждого из нас. Как говорил великий Лев Толстой: «Будущего нет, оно делается нами».

 

Игорь Алексеевич Михайлов, писатель, политолог, публицист

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2,_%D0%98%D0%B3%D0%BE%D1%80%D1%8C_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B5%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87

 

 

Публикуется в авторской редакции (с)

Картина Ольги Котляровой-Прокопенко (с)

Главный редактор Елена Ананьева

Председатель Редколлегии международного проекта Ассоциации деятелей литературы, искусства, коммуникации ЛИК — Богдан Сушинский, писатель,

академик ЮНЕСКО

 

 

 

ГАЛИНА СОКОЛОВА. ЩЕЛКУН

От редакции:  читать жарким летом о Рождестве — истинное наслаждение.

Приятного прочтения!

 

Моё знакомство с этим немецким городком состоялось ночью. Мы с родителями прибыли туда в канун Рождества. Вернее, не Рождества, а местного «Кристмаса». Чёрт знает, зачем им понадобилось пилить в такую даль (триста с лишним миль – три часа в пути), да ещё и через перевал, если питейных хватало и дома. Но родители у меня русские, а русским сидеть дома в праздник скучно. Кроме того, в ту пору мне не минуло и шестнадцати, потому моего мнения никто не спрашивал.

Мы поселились в мансарде некоего дорогого отеля, из окон которой только и видны были крыши с разноцветными гирляндами да пики занесённых снегом гор. Погуляли по феерически украшенным рождественскими – или, в нашем понимании, новогодними – декорациями улочкам. Их тут раз-два да обчёлся. Поужинали в какой-то забегаловке с громким названием «Щелкунчик» – было не очень и вкусно. А дальше я видел хоть отца, хоть мать только утром, когда оба, злые от головной боли, отмокали в джакузи и в голос поносили хозяев за хиленький бойлер, горячей воды в котором хватало разве что на одного. Ну, в самом деле: камин с живым огнём был, всякие мебеля с гнутыми спинками – тоже. А бойлер – на одну помывку! Наверное, администрация отеля считала, что в их узенькую лоханку, по иронии торгового тренда названную громким наименованием «джакузи», можно было поместиться втроём. С моим папаней, пузо которого возвышалось далеко над ограничивающей воду чертой. Хи-хи!

В общем, с раннего утра я просыпался от громких проклятий и с неудовольствием натягивал на голову простыню. В номере, не смотря на минус за окнами, жарило, как в духовке – хитеры щедро качали горячий воздух. И лампы на потолке (я их насчитал больше дюжины), жрали электричество как бешеные. Я тоже мысленно отрывался на этой странной немецкой «практичности». Да, Городок был немецким, точнее, баварским. Эта маленькая Бавария в самом сердце американского штата носила романтическое имя Лилиенфельд и привлекала любителей сосисок и пива со всего побережья. Но я не любил ни пива, ни сосисок и потому все вечера слонялся по сонным улочкам в ожидании, когда же наконец наш «Мерс» двинет в обратный путь.

Так бы оно и было, если бы… Ну да, если бы не вмешался Его Величество случай, который и заставил меня потом, уже весной, когда я получил водительские права, в один из свободных от школьных занятий день самому погнать в Лилиенфельд

 

Она шла по заснеженной улочке Лилиенфельда, то и дело скользя белоснежными сапожками по скрытой в позёмке гололедице. Глаза её были полны печали. Возможно, мне это показалось? С чего бы печалиться молодой девушке в канун Рождества?

В тех усыпляюще-медленных снежинках, что падали к её ногам, она словно выпорхнула из моих снов. Я как раз домусолил книгу «Страдания юного Вертера», найденную у матери под подушкой, и весь был полон смутных ожиданий, – они у меня возникали всякий раз после прочтения очередной любовной ерунды. Дело в том, что наш сосед Джимми, который был основательно старше меня, каждые выходные гонял в Канаду к некой филиппинке (чем сделал себя притчей во языцах для моих родителей!), а у меня девушки ещё не было. Правда, в прошлом году я вздыхал по одной старшекласснице из нашей школы, но мой платонический пыл быстро иссяк. Её стал возить на джипе носатый парень из дома напротив, и мою влюблённость как рукой сняло.

…На незнакомке были пушистый белый капюшон и такие же белые сапожки. Напоминала она то ли Белоснежку, то ли Алёну Игоревну из новогодних «Чародеев» (родители часто смотрели советские фильмы). Может и ещё кого-то – тут я терялся, потому что сказки мне читали разве что в детстве.  Если бы она так отчаянно не скользила, всякий раз всплескивая руками, то я, наверное, и вспомнил бы кого. Но времени не было – она вот-вот могла и носом зарыться.

 

– Помочь? – вызвался я, хотя не представлял, что будет, если она изъявит согласие. Город я не знал, скажи она мне, что, к примеру, заблудилась и её надо проводить на такую-то улицу, я попал бы в затруднительное положение. Но неизвестная красавица довольно ловко ухватилась за мою руку, повиснув на мне всем своим небольшим весом. Между прочим, я почему-то всегда знал, какой у моей девушки будет цвет лица и какой формы зубы. Её зубы отвечали всем моим представлениям – они были, как океанские жемчужинки: белоснежные и ровные.

– Я хочу посмотреть гирлянды, а тут так скользко. На Рождество всегда такие красивые гирлянды и всегда такой лёд…

И сама потащила меня к огромной, полыхающей синими звёздами ёлке. Я повиновался, самым срочным образом придумывая тему разговора. Погода? Банально. Как вас зовут? Вот так с бухты-барахты? Вроде неприлично. А, впрочем, была не была.

– Пол, – сунул я руку в её тепловатую ладонь. – Пауль типа. Павлик, вообще-то.

– Одного моего чешского друга тоже Пауль зовут, – обронила она запросто, глянув на меня такими пушистыми от мерцающих снежных хлопьев глазами, что у меня защекотало под ложечкой – именно такие глаза я и представлял у своей девушки.

– Давай пойдём вон туда, где петушок, – не назвав себя в ответ, потащила она меня дальше. Я понял, что дал маху – моё имя ей было ни к чему. Но с какой-то несвойственной себе дерзостью я вдруг брякнул:

– А тебя зовут… Хочешь, угадаю?

Она поправила выбившийся из-под капюшона локон и устремила на меня глаза в ожидании: – Ну?

Я лихорадочно перебирал в памяти имена, но в голову лезли только Вертер и его Шарлотта.

– Шарлотта?

От изумления она даже поскользнулась и снова повисла на моей руке. При этом мы чуть было не свалились возле ёлки, опрокинув муляж того самого весёленького разнопёрого петуха. Хвост у него кто-то видимо ободрал в драке.

– Почему «Шарлотта»? Ты из туристов? Ведь ты не из нашего городишки, – она помогла мне подняться. – Я местных всех знаю.

Я сделал загадочное лицо – я читал, что девушки это любят. И подумал, что мои родители не такие уж лохи – в их книжках можно найти и что-то для себя полезное.

Она ещё с пару минут изучала меня. И вдруг торопливо распрощалась:

– Ну ладно, будь здоров, Пауль-Пол. – И к моему изумлению, помахала рукой какому-то типу в спортивной куртке чуть ли не вдвое меня старше. Он как раз околачивался возле того петуха, делая вид, что просто дышит свежим воздухом. После чего они вместе и ушли. А я остался.

Карма у меня такая: стоит облюбовать девушку, тут же явится какой-то хмырь и враз всё разрушит. Вообще-то ей и самой уже лет двадцать, угрюмо констатировал я, чтобы не очень досадовать.

 

Как известно, о человеке можно многое угадать даже по улицам, где он часто ходит. Ничего удивительного, что домой я не пошёл. Тем более что слоняться в одиночестве по «Лилейному полю» (что и есть Лилиенфельд в переводе на русский), было, как плавать по лиловым облакам. Моё воображение разыгралось не на шутку. В блужданиях по кипенно-белым пространствам появился новый смысл. И я ошалело мурчал себе под нос какие-то совершенно дурацкие песенки и, отстукивая ногой ритмы, представлял, как вдруг… вот возьмёт она и станет тонуть (неподалёку протекала какая-то порожистая речка), а я, как Том Сойер, спасу её. Я неплохо плаваю. Или случится что-то ещё, и я её выручу. Правда, в этом городке, затерянном среди горных отрогов и исполинских сосен, вряд ли что-то случится. Хотя, вот, например: вчера я вышел на террасу в майке и шлёпанцах, а дверь возьми да захлопнись, и кричи не кричи, никто бы не услышал, не окажись матери дома. Наш номер, как и прочие в отеле, находился от портье в противоположном крыле. А там по вечерам ни души, потому что люди едут сюда не дома сидеть, а есть сосиски и пить пиво. И танцевать шупплаттлер. Кроме того, напротив нашей террасы – паркинг, где машины стоят до утра. И кому взбредёт в голову, что какой-то ненормальный окажется зимой на террасе голым?

В общем, блуждал я таким образом долго. И были лишь я и город. И тишина. Которую можно было мазать на хлеб, такая она была густая. Бродил до тех пор, пока румяный, как Дед Мороз, полисмен (я прошёл мимо него уже в пятый, наверное, раз) не спросил, знаю ли я куда идти.

– Знаю, – отозвался я бодро, потому что заплутаться в этом городке-табакерке было просто точно. Тем более, теперь, когда я точно знал, что здесь живёт моя девушка.

 

*

– Этот негодник совсем забросил учёбу, – сокрушилась мать, обнаружив в моём рюкзачке отпринтованные листки со стихами на английском. Я сочинял их всю зиму, потому что увидеть снова Шарлотту стало моей идеей фикс. Всё это время я жил как бы с крыльями. Душа моя постоянно блуждала меж звёзд, выглядывая её оттуда– сверху видней. И странички с рифмованными строчками выскакивали из челюстей принтера почти каждый вечер. Может, если бы мы ездили в Городок чаще, моя муза давно бы упорхнула. Но шли густые снегопады, дорога на Лилиенфельд стала опасной и перевал закрыли.

– Нормальные стихи, чего ты? – не согласился папа. И тиснул одно в ближайшем номере своей газеты под рубрикой «Творчество молодых». Когда-то он тоже рифмовал и даже сдуру окончил славянскую лингвистику, которая тут, в американском дампе, была никому не нужна. Но всё равно льстил себя надеждой, что хоть из меня в этом плане будет толк. Я с гордостью прочитал своё имя на вощёной страничке Рождественского номера, который для православного населения выходил на пару недель позже католического. И был потрясён новизной и выразительностью каждой своей строфы, после чего ходил по школе гоголем. Самые первые стихи у меня были посвящены той хорошенькой старшекласснице. В них было что-то про её шейку и рыжие волосы. Но напечатали именно эти, про Снегурочку, у которой то и дело скользили сапожки.

– Кто-о-о? – вылупился на меня сосед Джимми, не донеся до рта недоеденный сандвич. – Что за Снегурочка?

Он был парень простой и русских сказок не читал. Когда он увидел мешок подарков в руках нашего красноносого старца в длиннополой шубе, он прямо офонарел.

– У ваших и Санта Клаус пьяный?!

Стихи мои, насколько я теперь понимаю, были никудышные, но соседу они понравились, и он даже взял парочку себе, чтобы подарить своей филиппинке.

 

Дружба с Джимми завязалась у меня ещё летом, когда он чуть было не затащил меня на дискотеку. Вообще-то до двадцати одного туда не пускают. Но Джимми сунул мне свой ай-ди, надеясь потом проскочить по второму – у него их оказалось два. Хоть лицом мы были немного схожи, рисковать я не стал – всё-таки тридцать восемь, как указано в его ай-ди, мне не дашь. Хотя в коварном вечернем освещении он выглядел куда моложе. Но я, заглянул через стеклянную дверь внутрь и объявил ему, что мне здесь не нравится – какие-то потные жирные девки, хмельные парни… Потому что, если бы меня засекли, возникла бы куча неприятностей. Родители как раз укатили к каким-то своим приятелям, а оставлять детей одних (у нас тут до совершеннолетия все дети) запрещается. Джимми жил от нас напротив и часто, пока старших не было дома, за мной приглядывал. Постепенно мы сдружились. Разница в возрасте его особо не смущала, а по виду я был даже внушительнее – метр девяносто против его метра восьмидесяти. Но был он сухопарый, стройный – и из-за этого казался выше, чем был. Кроме того, он играл в баскетбол и плавал, как дельфин. А потом съедал целый яблочный пирог, оставаясь при этом в том же весе. Кое в каких делах у него опыта было куда больше, и, случалось, он демонстрировал мне свою поцарапанную грудь, многозначительно поверяя, что не поладил со своей филиппинкой. При этом усиленно мне подмаргивал. И, запивая свои рассказы безалкогольным пивом, трепал про свои запои. Правда, они остались в глубоком прошлом, потому что одно время от него стали открещиваться все работодатели. Боясь оказаться под мостом, он принял курс лечения, «зашился» и с алкоголем «завязал» навсегда. Теперь вся жизнь Джимми состояла, в основном, из работы, которую он панически боялся потерять. А работал он где-то в порту, хотя вообще по образованию был пожарником. Но о запоях он рассказывал с удовольствием и особенно рекомендовал филиппинское пиво «Сан Мигель», которое предпочитала его подружка. С девушками у взрослых парней всегда проблемы – никто не хочет нищебродов, у которых нет собственного жилья, а Джимми жил в съёмном апартменте-студии. Томиться в обществе кого-то старше себя и слушать про его престарелых подружек было иногда занятно. Ей за тридцать, и она никогда не была замужем. Джимми взял её девственницей – так принято у филиппинок: до свадьбы ни с кем. Но свадьбы-то как раз и не было! Некоторые пикантные подробности разогревали моё воображение. Как-то после таких его рассказов одна известная кинодива почти наяву целовала меня в живот, куда-то ниже пупка. И это было сладостно-приятно! Хотя на девчонок я и внимания не обращал, а если о них заходила речь, бросал с миной глубокого пренебрежения: «Мне эти девки – во!» И приставлял ребро ладони к горлу. На что Джимми плотоядно ухмылялся и посматривал на меня вроде как даже с завистью. Я делал вид, что ничего этого не замечаю. Хотя сам только и ждал получения водительских прав, чтобы вернуться в немецкий городок Лилиенфельд, на этот раз одному. Ведь, если в твоей жизни что-то складывается не как у других, значит жди чуда – это я где-то читал.

Таким образом мы общались с Джимми чуть ли не год: вечерами моим родителям дома не сиделось, а ему не с кем было поговорить. Американцы не большие любители навещать друг друга и встречаются только в барах. Но там дорого. И никого твои дела не интересуют. А тут – нате вам: свободные уши, да ещё и я сам, всегда готовый присмотреть за его дворнягой! Кто-то из бывших русских руммейтов Джимми не выдержал здешней тоски и умотал назад в Пермь, оставив на его попечение своего ожиревшего от безделья пса со странным именем Ельцын-Гад. Мордой пёс и правда походил на опухшего от пьянок Ельцына. Но такие нюансы были не для Джимми. Он просто переименовал собаку в Эльгато (хотя по-испански «El Gato» – кот). Для языкового удобства.

Так Джимми и жил – он да Эльгад, как называл пса я. И когда уезжал к своей филиппинке, с Эльгадом я и нянчился. Пёс имел сквалыжный характер и требовал постоянного к себе внимания. Потому я носил ему дорогой «органик» собачий корм. И водил его гулять.

– А если у неё ещё и дом свой появится, так и быть, женюсь, – пообещал Джимми, раздумывая о филиппинке и дальних перспективах – своих и Эльгадовских.

 

И когда я, уже с водительскими правами, да со всё ещё неиссякшим желанием скатать в «Лилейное поле», отказался от взятой на себя повинности сидеть с его псом, он был вне себя.

– Ты что?! – вознегодовал Джимми, будто сам только что не собирался семь вёрст киселя хлебать до канадской границы. – Да ты и имя её не знаешь! «Шарлотта», ну так – «Шарлотта». А сама, небось, какая-нибудь Келли, Кристи или того хуже Бекка.

Имя Бекка означало «заманивающая в ловушку»…

– Много ты понимаешь, – не замедлил я восстать. – Никакая не Кристи и, тем более, не Бекка! Возможно, Анджелика. Ангел. В крайнем случае Салли, а сало – оно вкусное и полезное… как и салки.

Джимми покрутил пальцем у виска, но спорить не стал. К тому же, мою малоудачную шутку про сало он и не понял. Он вкалывал в порту и сала сроду не видел. И в салки не играл. И книг никогда не читал.

Но надулся. Весь его взъерошенный вид давал понять, что между мной и им пролегла опасная трещина, которая способна разломать нашу мезальянсную «дружбу».

Я уже был возле самой двери, когда и его Гад-Ельцын шкрябнул лапой мою кроссовку. Он нервничал – хозяин продолжал теребить ключи от машины, а я того гляди переступлю порог. С кем же останется Гад?! Пёс насторожённо переводил свои маленькие черные глазки с красными точками в уголках с меня на него и с него снова на меня. Он уже привык, что раз в неделю мы остаёмся вдвоём и бегаем по комнате – играем в салки. Это было весело.  И сейчас не мог взять в толк, почему я ухожу?! Ну а мне было абсолютно до фонаря, что думает пёс, и едет ли Джимми в Канаду к надоевшей филиппинке. Мне предстояла встреча с Шарлоттой.

– Ладно, езжай, – обиженно отвернулся к окну Джимми. – Но знай – все бабы – дряни.

Я захлопнул дверь. Джимми имел отвратительную привычку обобщать.

 

И снова я понесся по тому же сероватому серпантину дороги между двух отвесных скал, на которых лепились пики молодых ёлок. Из динамика, пробивая узкие лучи солнца, к горным вершинам взвивались золотые трубы фанфар – родители любили классику. Сам же я ещё не знал, что именно люблю. Я просто слушал и вспоминал как однажды мы ходили на балет, и там тоже звучало нечто подобное. Чайковский вроде. В Америке Чайковского любят и, наверное, если бы не его слишком уж русская фамилия, давно бы присвоили себе. Давали «Щелкунчик» – детскую Рождественскую сказку, которую американцы дают в декабре везде, потому что, наверное, других, как и я, не знают.

Мы сидели в темноте, а сцена была ярко освещена, и по ней носилась на цыпочках сказочная девочка в пышной юбке. А рядом со мной смутно белело платье какой-то молодой женщины, чем-то напомнившей мне сейчас Шарлотту. Тогда я даже не заметил, что балет кончился и пора уходить.

Я и сейчас не зафиксировал время. И три часа дороги показались мне несколькими минутами. Хотя выехал часов в семь утра, когда ещё было хмуро и розоватый туман стелился прямо под колёсами. А сейчас почти белый шар солнца светил в самое темя.

 

…И чего ради мчался я туда, в тот маленький городок, в котором у меня никого не было? Кто сейчас разложит это на причины и следствия?

Теперь-то я понимаю, причина была в том, что мне хотелось поскорее вырасти. Меня гнала тайная сила моего тела – чувственность, разогретая рассказами Джимми. И в то же время жажда идеальной любви, про какую я читал в книжках. Я был свободен и дерзок. Какими бывают все юные, грешные и одновременно невинные, которых жизнь еще не зацепила своими когтями. Плюс: в Америке от скуки можно было рехнуться, тем более подростку, ведь заняться совершенно нечем, всё дорого и малодоступно, кроме травы и кокаина.

 

«Неужели я снова увижу её? – думал я, тормозя на парковке вблизи главной улицы и таращась на расписанные красками стены совершенно кукольного городка. – Неужели это возможно?»

Я боялся, что вообще простою впустую, и что никакой Шарлотты здесь нет и не было, потому что она – плод моего воображения. И чтобы не выглядеть перед самим собой полным идиотом, я отправился в кафе и уселся так, чтобы наблюдать в окно всю улицу. Люди по ней сновали, как муравьи возле муравейника. Много людей. Но среди них не было никого, кто напоминал её хотя бы отдалённо. Мне даже не верилось, что она способна вынырнуть из моего бреда – именно так сосед Джимми окрестил мои надежды. Потому что сам он понимал отношения между мужчиной и женщиной исключительно как отношения плотские. И если мою Шарлотту нельзя пощупать, значит это просто «бла-бла-бла». Иногда я с ним даже соглашался. Хотя все эти зимние месяцы воровал из bookstore – книжных магазинов – учебники и загонял их студентам за полцены. Благодаря такой, не вполне одобренной моей совестью практике, сейчас у меня в кармане уютно свернулось золотое колечко с кубиком циркония, которое я жаждал ей подарить. Стыд меня не особо мучил – воровал, да и воровал. От них не убудет. Это же прямо беспредел: в Америке со вчерашних школяров дерут по 40-50 долларов за один учебник. За один! А сколько их надо на каждый курс обучения? За 4-5 лет! А тетради-ручки? Узаконенная коррупция!

Хотя… Ну а если я не найду Шарлотту, что делать с этой ненужной мне безделушкой?

Так я сидел и выматывал себе кишки.

И можете представить радость, когда, ещё не прожевав сосиску, я вдруг увидел, как толпа расступилась, и она, будто Афродита из пены морской, ступила на порог того самого кафе, где сидел я.

– Хай, Шарлотта! – стараясь выглядеть независимо-бывалым, хрипловато промычал я и, чуть не опрокинув стул, махнул ей рукой.

Но она меня не услышала.

– Две порции сосисок «to go», – сказала она, водружаясь на стул. Минут пять подождала, торопливо хлебая из прозрачного, как тот лёд зимой, стакана. И, схватив долгожданную коробку с заказом, снова ускользнула из поля моего зрения.

– Официант, счёт! – пришёл я в отчаянье, потому что медлительный немец так долго проверял что-то на экране компьютера, а потом так аккуратно это вписывал в чек… Бросив на стол десять долларов, я ринулся за Шарлоттой.

Я нагнал её возле одного из кукольных домиков, в дверь которого она чуть было не улизнула и, крепко ухватив её за свободную руку, брякнул первое, что пришло на ум:

– Шарлоттапошлинащелкунчика…

Она растерянно уставилась на меня, пытаясь выдернуть руку. Но – дудки! Я-то знал, что интеллигентность – свойство хлюпиков, и держал её крепко.

– Ты кто? – выдохнула она, не сводя с меня пушистых глаз, которые столько времени виделись мне в моих мучительных снах.

– А? – опешил я, всё также не желая терять её руку. – Аааа… Ты меня не узнала?

Она хлопала непонимающими глазами. Вот же чёрт!

– Я… это. Я – Пол! Пауль. Павлик. Помнишь: зима, петух, гололёд. Ты ещё скользила и падала… Это был я!

– Ааа, – теперь уже протянула она озадаченно, и в её взгляде появилось что-то осмысленное.

– Так, это… – Я не знал, как ей заговорить зубы, потому что – убей меня – опять не мог придумать ничего путного, кроме того, что уже сказал. И, отчаянно краснея, промямлил: – Это… На «Щелкунчика» пошли?

– О, май гот, – засмеялась она. – Так это же вечером! «Щелкунчик» открывается только на ужин. Ладно, давай у самой высокой ёлки в семь. Пока!

И убежала. А я, будто пришибленный, ещё долго стоял и всё не мог решить кроссворд: почему «Щелкунчик» открывается только на ужин? Что это вообще может даже значить? И кому она несла те сосиски? Мужу? А как же тогда театр? Или не мужу? А кому? Кого кормить? Не придёт? Или придёт? Или это не имеет никакого значения?

Наверное, у меня был странно-идиотический вид, потому что она пришла, бесшабашно размахивая сумкой, из которой торчали покупки, и среди них – громадный пакет чипсов. И хотя я разлетелся к ней всё с той же безотчётной нежностью, но какая-то двойственность моего состояния сказалась в том, что я на этот пакет взглянул с неожиданным для себя разочарованием. Всё было так и не совсем так. Ни сосиски, ни, тем более, чипсы не укладывались в мои представления о ней. Моя девушка должна питаться амброзией, нектаром. Она должна была индуктивно отражать моё высокое психическое напряжение и принять его форму, как принимает вода форму вазы. А этого не было! Йеэх!

 

– Так ты в театр звал?! уставилась она на меня с нескрываемым разочарованием. – Но ведь там даже столиков нет…

И обескураженно переступила с ноги на ногу.

– Ладно, пошли, – после минутного сомнения всё-таки согласилась она. – Но уж лучше бы в кино. Там хоть чизбургеры продают.

И у меня заныло где-то в животе. Или в сердце? И ныло оно потом всё первое действие, до самого антракта. Потому что слева от меня сидела девушка. В белом платье! Белоснежка. И глаза её были устремлены на сцену с таким вниманием, что я преисполнился умиления и благодарности. Может я ошибся и принял за свою совсем чужую мне Шарлотту? Я скосился вправо. Шарлотта несколько удивлённо смотрела на сцену, хрустела чипсами и качала ногой. Кроме того, у неё оказался чересчур большой нос. А разглядеть это можно было только в профиль.

После того, как занавес закрылся и все двинулись к выходу, я пытался не потерять свою соседку слева из виду, но Шарлотта, громко хрустя чипсами, принялась болтать…

– А я было подумала, ты приглашаешь меня в ресторан «Щелкунчик»! На Фронт-стрит. Он у нас самый престижный и дорогой, я никогда в нём не была… – донеслось до меня. – А я голодная! Хорошо, хоть продукты домой не занесла – тут и поела. Предупреждать же надо…

 

Я вспоминаю ту девушку-Белоснежку с безнадёжностью, потому что совершенно запамятовал её лицо. Мне ведь виден был только её контур. Такой тонкий и нежный. Как и должен быть у моей девушки.

Но она… исчезла. Я ещё много раз ездил в Городок в надежде столкнуться с ней. Но так и не столкнулся. Попадались другие. Но не она. А её я больше не видел. Наверное, у меня такой потомственный ген – искать идеал.

– А! Те же яйца только в профиль, – хмыкнул Джимми, который был очень удивлён, что я всё-таки нашёл мою Шарлоттку. Хотя я ему объяснял, почему она уже не моя. Но ему это было по фиг. Он с удовольствием поглощал свой яблочный пирог, заливая его кока-колой. – Ты слишком большой придумщик, Пол. Продай-ка лучше мне колечко, я своей загоню. Сколько оно, баксов пятьдесят? Загоню за тридцатку. А что, зачем кольцами разбрасываться, если никаких отношений с дамой?

И откусил ещё один кусок от пирога.

А я сделал первое в своей жизни открытие – взрослые совершенно не понимают нас. Любовь не имеет ничего общего с отношениями. Любовь – это состояние.

 

Я вернулся домой поздно. Мои домашние из-за меня опять не поехали на парти и были очень расстроены. Из чего я ещё и заключил, что настроение – это уровень серотонина, – при его нехватке в кишечнике люди смотрят на мир особенно мрачно. Потому американцы так много едят. И потому же они такие толстые. Я залез в холодильник и съел всё, что там нашёл. Стало намного легче.

«Загоню своей за тридцатку, чего кольцу пропадать?», – вот и вся любовь американская.

 

Ночью мне снились дома. Много домов, насквозь пронизанных окнами. В которые заглядывала только луна. Никого другого не интересовала жизнь в этих слепых глазницах. Слишком много там было всяких шкафов, холодильников, стен и перегородок. А я всё лежал и (мучительно) думал о своей отчаянной потребности в любви. До которой в Америке нет никому никакого дела…