ЕЛЕНА АНАНЬЕВА.Гоголевские напевы- 2. Фигура Николая Васильевича Гоголя отвечает на вопросы

Гоголевские напевы-2.DSC01609

Фигура Николая Васильевича Гоголя отвечает на вопросы.

Конкурсный проект «ПУШКИН И ГОГОЛЬ В ИТАЛИИ»  и впечатления, навеянные им.

Будучи в Риме у дома, где великий писатель Николай Васильевич Гоголь создал роман «Мертвые души», задумала провести проект и вывести  выдающуюся фигуру в виртуальную, мистическую реальность. Ведь для него это — раз плюнуть! Не только же НОС гуляет по Невскому, а его Фигура гуляет по всему миру и разжигает страсти. Конкурс поэтому получился также достаточно страстный.

Слышите, писатель говорит с украинским диалектом. Но великий писатель принадлежит миру.

Николай Васильевич Гоголь: Я очень любил Италию, особенно Рим. Там я прожил с 1837 по 1846 года, периодически выезжая в другие страны. Очень мне нравится, что в 2002 году, в Риме, в парке «Вилла Боргезе», открыт памятник.

За два года до этого события, в 2000-ом году, там же в парке «Вилла Боргезе», был открыт памятник Пушкину.

В Риме я почти полностью написал «Мёртвые души». Интересно отметить, что сюжет этого романа мне подсказал Пушкин. По приезде в Италию, правда с большим опозданием, я получил весть о трагической смерти друга и очень переживаю эту утрату. Не подружись, возможно, и «Мертвые души» не состоялись бы в моем романе.

Страна Италия меня поразила неподдельными красотами, чистотой воздуха, нависшего над городом римской античности. Здесь сплелось множество культур. И наши языки, звуча отчетливее, просятся к перу и бумаге.  Я быстро выучил итальянский язык, свободно разговаривал и писал на нём. В Риме часто посещал дом княгини Зинаиды Волконской. У Волконской в 1838 году я познакомился и подружился с художником Ивановым, который тридцать лет писал знаменитую картину «Явление Христа народу».

— Любите ли вы путешествовать и что привлекает в путешествиях?

Николай Васильевич Гоголь — А как можно без путешествий. Кто не любит путешествовать?! Дорога развлекает постоянно обновлением пейзажей и знакомством с новыми людьми. В мае 1840 года очередной раз побывал в Вене. Там пил минеральную воду и наслаждался итальянской оперой.

 

Тогда же написал письмо Швыреву: «Вена вечно веселится… Но веселиться немцы, как известно, не умеют. С ними скучно, пьют пиво и сидят за деревянными столами — под каштанами, вот и всё тут».

Какие высказывания об Италии, уважаемый Николай Васильевич Гоголь, вы можете привести, дабы более глубоко понять гоголевские чувства к этой стране?

 

Николай Васильевич Гоголь -Да, вы можете познакомиться с некоторыми выдержками из моих писем:

«Если бы вы знали, с какой радостью я бросил Швейцарию и полетел бы в мою душеньку, в мою красавицу Италию. Она моя! Никто в мире её не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр — всё мне снилось!»

(Николай Васильевич Гоголь пишет В. А. Жуковскому 30 октября 1837 года.)

 

«Словом, вся Европа для того, чтобы смотреть, а Италия для того, чтобы жить».

(Николай Васильевич Гоголь А. С. Данилевскому апрель 1837 года.)

«Вот моё мнение! Кто был в Италии, тот скажи «прости» другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю. Словом, Европа в сравнении с Италией всё равно, что день пасмурный в сравнении с днём солнечным».

(Николай Васильевич Гоголь В. О. Балабиной 1837 год из Баден-Бадена.)

 

«О, Италия! Чья рука вырвет меня отсюда? Что за небо! Что за дни! Лето — не лето, весна — не весна, но лучше весны и лета, какие бывают в других углах мира. Что за воздух! Пью — не напьюсь, гляжу — не нагляжусь. В душе небо и рай. У меня теперь в Риме мало знакомых, или, лучше, почти никого. Но никогда я не был так весел, так доволен жизнью».

(Николай Васильевич Гоголь А. С. Данилевскому 2 февраля 1838 года из Рима.)

Вскоре я заболеваю малярией, что дополнительно подрывает и так слабое здоровье. В 1846 году вижу Рим в последний раз.

— С какими друзьями можно познакомиться поближе?

Николай Васильевич Гоголь — В Кафе Греко собирались художники.

В 1837 году, когда я впервые приезжаю в Рим, знакомлюсь с многими писателями и художниками.

Италию принято было называть родиной всех художников и посылать туда талантливых молодых людей стало уже своего рода традицией. Здесь жили и работали известные живописцы как Орест Кипренский, Карл Брюллов, Александр Иванов. Замечательной Орест

Кипренский был избран членом Флорентийской Академии художеств. Был наслышан о нем. В Галерее Уффиццы находится его знаменитый автопортрет. Но жаль, что не застал уже его в живых, а только часто слышал о легендарной личности.

 

Художник женился на молоденькой итальянке. Их супружеская жизнь не сложилась, он начал пить. Однажды зимой художник пришёл домой пьяным, жена решила его проучить и не открыла дверь. Кипренский заснул на пороге дома и умер от воспаления лёгких. Орест Кипренский похоронен на римском кладбище для иностранцев.

 

Карл Брюллов был избран почётным членом почти всех итальянских Академий художеств. Основателем рода Брюлловых стал француз по фамилии Брюлло. Карл и его братья являлись четвёртым поколением, проживающим в России. Все они были художниками и учились в Петербургской Академии художеств, где преподавал их отец.

Учителем Брюллова был Александр Иванов, и Карл на всю жизнь сохранил признательность к своему наставнику. В 1822 году Карл вместе со своим братом Александром был послан в Италию. Перед отъездом царь Александр I в знак своей милости разрешил им русифицировать фамилию, добавив в конце букву «в» (Брюлло — Брюллов).

Братья Брюлловы поселились в Риме в районе нынешней улицы Сикстины. Их дом отделяли от папского только один переулок и стена. Был хорошо виден Колизей.

В 30-ые годы по заказу уральского заводчика Демидова Брюллов создаёт свою знаменитую картину «Последний день Помпеи».

В неё художник вписал свой автопортрет и предал черты некоторых русских знакомых другим персонажам картины. Возможно, это было бессознательное проявление его мыслей и чувств, вызванные поражением восстания Декабристов.

Карл Брюллов закончил свои дни в Италии в 1852 году. Мы не сошлись с ним характером, но зато очень подружился с его учителем Ивановым, писавшим картины на религиозные темы.

— Какие еще любимые места, где собирались художники?

Николай Васильевич Гоголь — В Риме русские художники и литераторы любили собираться недалеко от площади Испании на улице Кондотти в старинном кафе Греко. О его посещении уже упоминает в своих мемуарах Джакомо Казанова. Кафе Греко являлось своего рода интернациональным клубом искусств. Оно служило местом встреч и время провождения многочисленных художников, писателей и композиторов всего мира. Там сиживали Гёте, Байрон, Стендаль, Шелли, Ганс Христиан Андерсон, Бизе, Гуно, Мицкевич, Россини, Берлиоз, Мендельсон, Лист, Вагнер и Тосканини.

В наши дни при входе в кафе Греко висит мемориальная доска со словами «Старинное кафе Греко, основанное в 1760 году. Взято под охрану государства, как ценный памятник старины».

В глубине кафе на стене, среди других, можно увидеть мой миниатюрный портрет, да, Николая Васильевича Гоголя, а чуть далее под стеклом исписанный лист бумаги со строками из письма к Плетнёву от 17 марта 1842 года: «О России я могу писать только в Риме, только там она предстаёт мне вся во всей своей громаде…»

-Где вы впервые жили в Риме?

Николай Васильевич Гоголь — Я впервые приехал в Рим 26 марта 1837 года. Вместе с Иваном Золотаревым снял две комнаты у домовладельца Джованни Мазуччо по адресу Via di San Isidoro, 16. Этому же домовладельцу принадлежало несколько домов поблизости, и комнаты у него снимали многие члены русской колонии в Риме, в том числе, например, художник Орест Кипренский. Кто-то из художников, наверное, и посоветовал Гоголю снять это жилье.

В письме другу детства Александру Данилевскому писал о том, как его разыскать: «Из Piazza di Spagna подымись по лестнице наверх и возьми направо. Направо будут две улицы, ты возьми вторую; этой улицею ты дойдешь до Piazza Barberia». Вот она, Piazza Barberini и Fontana del Tritone в центр. «На эту площадь выходит одна улица с бульваром. По этой улице ты пойдешь все вверх, пока не упрешься в самого Исидора, который ее замыкает, тогда поверни налево».

С тех времен  Via di San Isidoro стала короче. Ее часть – «улица с бульваром» — вошла в новопроложенную Via Veneto. Ту самую, которая стала одним из символов «сладкой жизни» 1960-х – благодаря одноименному фильму Федерико Феллини (да, на кадре из фильма совсем не Via Veneto, а вовсе и фонтан Треви… но атмосфера-то передана?)

Попав на площадь, остановимся ненадолго. Все места моего, Николая Гоголя, жительства тяготели к этому району. И это не случайно. Piazza di Spagna всегда была центром притяжения для временных и постоянных эмигрантов всех национальностей. Посмотрим на саму площадь – здесь находились французское и испанское посольства, а след Британии явлен через музей Китса и Шелли и чайную комнату Babington’s. На соседних улицах жили Вальтер Скотт и Стендаль, Энгр и Жан-Луи Давид, останавливались Шопенгауэр, Ницше и многие другие. В этом космополитическое районе предпочитали жить или останавливаться и русские «колонисты» и путешественники.

Никуда не сворачивая, пересекаем площадь и идем по Via Condotti. На ней находится знаменитое Antico Café Greco, где я любил бывать и один, и в компании, ресторан Lepre. «У Зайцева», называли его русские эмигранты, так как Lepre и означает по-итальянски «заяц». Этот ресторан фигурирует во многих воспоминаниях современников и знакомых Гоголя. Александра Россет пыталась отговорить меня, Николая Гоголя, писателя, готовить…  макароны по своему рецепту прямо у нее на дому – «у Лепре это всего пять минут берет» (в смысле, быстрее заказать в трактире, чем здесь мучаться). Мне близко многое в жизни. Не только люблю с азартом писать, но готовить, путешествовать, пристрастен всему красивому в жизни. Ли

-Каковы наиболее любимые ваши блюда?  В «Мертвых душах» вы пишете так аппетитно:

«На столе стояли уже грибки, пирожкки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки, со всякими припеками: припекой с лучком,припекой с маком,припекой с творогом, припекой с снеточками, и невесть чего не было». Эти блюда вы готовили в Риме?

Николай Васильевич Гоголь. — Да, эти блюда все готовил сам и угощал гостей. И вошли в роман строки, помните в «Мертвых душах»: «Чичиков подвинулся к пресному пирогу с яйцом и съевши его, тут же с небольшим половину, похвалил его. И в самом деле, пирог сам по себе был вкусен… В ответ на это Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил его в рот, а руки вытер салфеткой. Повторивши это раза три…»

-Аппетитно. Годы прошли, а время и пристрастия не меняются. И мертвые души, не только собираются под знаменами, но и удачно прикупаются теми или иными политиками. А кто приходил к вам еще. К вашему гостеприимному столу?

 Николай Васильевич Гоголь -«Неоднократно водил в эту тратторию Анненкова, о чем переписчик «Мертвых душ» написал: «… за длинными столами, шагая по грязному полу и усаживаясь просто на скамейках, стекается к обеденному часу разнообразнейшая публика: художники, иностранцы, аббаты, читадины, фермеры, принчипе, смешиваясь в одном общем говоре и потребляя одни и те же блюда, которые от долгого навыка поваров действительно приготовляются непогрешительно».

Известно, что ресторан Лепре находился по адресу Via Condotti, 11. Разыскиваем этот дом – ресторана в нем уже давно нет, какое-то финансовое учреждение. Шлагбаум перед аркой. С деловым видом мы проходим во внутренний дворик, как бы не замечая вопросительной физиономии охранника. И – о чудо узнавания! На стене видим сохранившийся герб владельца ресторана. Вот он, зайчик – в нижней половине.

С Via Condotti сворачиваем на Via Mario de Fiori. За углом, на Via della Croce, 81, я поселился в октябре 1845 года и прожил до мая 1846. Это последний мой римский адрес.

Начиная с конца XIX века его облюбовали для проживания отставные королевские особы – такие, как Людвиг I Баварский Борис Болгарский, Густав Шведский и др. А в первой половине века в нем останавливался… ну да, я, Николай Васильевич Гоголь! Я приехал в Рим в очередной раз 4 октября 1842 года. Вместе с Николаем Языковым селимся в отеле «Россия». Почему – не совсем понятно, так как уже через несколько дней возвращаюсь в тот же дом на Strada Felice. Возможно, сразу не нашлось нам подходящей комнаты?

Охрана в отеле – не чета банковским флегматичным церберам.  Проникнуть внутрь и ознакомиться с баром Stravinckij не пытаемся и выходим прямо на Piazza del Popolo. Через ворота в противоположном конце площади в течение многих столетий в Рим въезжали все путешественники. Возвращается через них и юный князь из повести Гоголя «Рим»:

«И вот уже, наконец, Ponte Molle, городские ворота, и вот обняла его красавица площадей Piazza del Popolo, глянул Monte Pincio с террасами, лестницами, статуями и людьми, прогуливающимися на верхушках. Боже! как забилось его сердце! Вертурн понесся по улице Корсо, где когда-то ходил он с аббатом, невинный, простодушный…»

С цитатами Максима Музалевского «По римским адресам Гоголя…», а также «Мертвых  душ» Николая Васильевича Гоголя, т. 1.

 

Фигура Николая Гоголя отвечает на вопросы Елены Ананьевой.

***

И снова «ВИЙ»

Спектакль в Национальном Русском театре в Одессе, постановщики которого  Георгий Ковтун и компания, лауреаты конкурсного проекта-2017 

(Почетные списки Литературной премии «ПУШКИН И ГОГОЛЬ В ИТАЛИИ» на этом сайте от 5 мая с.г.)

Не так давно посмотрела спектакль «ВИЙ» по Николаю Гоголю в Национальном Русском театре в Одессе. Хожу и припеваю обворожительные мелодии. Украинский гоголевский быт предстал во всей этнологической красе. Верю, теперь еще больше, что меня ведет невидимая Рука. Попав на спектакль случайно, хотя моя верная одесский подруга брала билеты на «Сублимацию любви», а она идет через месяц…Попав в атмосферу гоголевской фантасмагории, где уже не только гроб летает, а ведьма на канате, вроде как стриптизерша на шесте, мечется в воздухе, желая тоже… любви. И я поняла, что вот она здесь настоящая сублимация любви. Также не только в чувствах, а интересе к народным мотивам, колядкам, гаданиям, приворотам любимого — истокам народной культуры, казачья удаль и дьякова бурсовость))…

В преддверии Арт-фестиваля «Пушкин и Гоголь в Италии», который состоится в мае в Риме, — случайно побывать на гоголевском фантасмагорическом «ВИЕ» — подарок судьбы. Великолепно поставлены танцы знаменитым Григорием Ковтуном. А музыка Евгения Лапейко, чье творчество для меня не ново, музыка завораживает и окунает в современный мюзикл по мотивам гоголевских рассказов.

Запомнились строки:

«Свят, свят, свят о душе…

За крымскую соль,

За турецкую пистоль, скачут казаки…

…там костры горят разгораются,

там котлы кипят,

…дожидаются…»

Вполне современно.

Но этот спектакль уже на сцене театра десять лет.

Рекомендую. Приобщитесь к гоголевской фантасмагории, украинским напевам, костюмированной ярмарке и виртуозным сценам с сублимацией любви.

Елена Ананьева

 

***

Вручены Международные литературные премии «ТРИУМФ» имени Николая Гоголя в честь дня рождения писателя.

http://bukvoid.com.ua/events/premii/2017/04/08/234843.html

http://ukrainka.org.ua/node/7728

http://ukrainka.org.ua/triumph

http://knyhobachennia.com/?category=1&article=2784

https://uk.wikipedia.org/wiki/Премія_імені_Миколи_Гоголя_«Тріумф»

http://www.cult.gov.ua/…/nashi_zemljaki…/2017-03-31-7866

http://speckor.net/laureaty-mizhnarodnoyi-literaturnoyi…/

http://www.sknews.net/laureaty-mizhnarodnoji…/

http://bilahata.net/laureaty-mizhnarodnoji-literaturnoji..

https://akademialik.wordpress.com/2017/05/24/%D0%BB%D0%B0%D1%83%D1%80%D0%B5%D0%B0%D1%82%D1%8B-%D0%B2-%D1%80%D0%B8%D0%BC%D0%B5-%D0%BE%D0%B1%D1%8A%D0%B5%D0%B4%D0%B8%D0%BD%D1%8F%D0%B9%D1%82%D0%B5%D1%81%D1%8C-%D1%81%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%D1%8F/

 

1450247_450418788486848_5746914993510590278_nдиплом пушкин и гоголь в италии CОКОЛОВА МАЗЬКОДавид Беккер116473705_390530921308995_4464112617832426846_n5806 графика Гоголь 516444-ananeva-elena-kod-lyubvi-240-384d0bcd0b5d0b4d0b0d0bbd18c-d0bcd0b8d0bad0bed0bbd0b8-d0b3d0bed0b3d0bed0bbd18f16443-ananeva-elena-kod-stoykosti-240-384

 

Рисунок «Николай Гоголь», специально для конкурсного проекта,  Георгия Отченашко, Берлин, Германия (ранее из Донецка) (с)

Международная медаль «ТРИУМФ» — Международная литературная премия (Украина) 

Романы серии «Бегство» теперь на сайте ЛитРес

Почетные списки лауреатов конкурсного проекта — Литературной премии «ПУШКИН И ГОГОЛЬ В ИТАЛИИ» на этом сайте от 5 мая с.г. (представлены некоторые дипломы лауреатов)

https://akademialik.wordpress.com/2017/05/24/%D0%BB%D0%B0%D1%83%D1%80%D0%B5%D0%B0%D1%82%D1%8B-%D0%B2-%D1%80%D0%B8%D0%BC%D0%B5-%D0%BE%D0%B1%D1%8A%D0%B5%D0%B4%D0%B8%D0%BD%D1%8F%D0%B9%D1%82%D0%B5%D1%81%D1%8C-%D1%81%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%D1%8F/

 

сертифика петрарка.cdrсертифика петрарка.cdrэвелина+карин+.jpg

НОВОСТИ ДНЯ: еще новая публикация в «Українській літературній газеті».

«В «Українській літературній газеті», в № 11, 2017 р. вийшов матеріал про відзначення нас із Танею в Італії нагородою Франческо Петрарки. Щиро дякуємо головному редактору «УЛГ», голові НСПУ Михайлові Сидоржевському!» -пишет Сергей Дзюба.

Фото вверху — Знаменитый Фонтан Треви в РИМЕ

Реклама

ЛЕОНИД РАССАДИН, ЖУРНАЛИСТ-МЕЖДУНАРОДНИК о ПЕРВОМ ДИПЛОМАТЕ В НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ ПАВЛЕ ЕРМОШИНЕ. ИЗ СЕМЕЙНОГО АЛЬБОМА

Первый советский дипломатический десант в Новой Зеландии

Сегодня, 9 июня, у Леонида Рассадина День рождения. Сердечно Поздравляем замечательного человека и  профессионала высокого класса, желаем долгих, плодотворных лет жизни, неиссякаемой энергии! Так держать!!!

Это эссе принадлежит перу Леонида Рассадина. Перу известного журналиста-международника, который в семидесятые-восьмидесятые года прошлого века, мы помним их особенно, вещал из горячих точек нашей планеты по Центральному ТВ: из Афганистана, Сирии, Ирака, Ирана, Ливана, Египта… Да, и из Москвы, порой, возвращаясь из корпункта, на иновещание. Помню, как сейчас, как провожали его на фронт — такой мощи был конфликт в Золотом заливе в Ливане. Посчастливилось, оказаться причастной к замечательной семье и даже иметь родственные связи. С годами это чувствуешь острее. Об этом и любимой тетушке Марии Андреевне писала в своем эссе «Созвездие», которое публиковал журнал «9 Муз», о ее дружбе с Александром Вертинским в Шанхае, возвращении на Родину через Москву в Одессу, дружбе с Клавдией Ивановной Шульженко, протяжением в жизнь. И мы также повидались на ее концерте и с сыном Игорем, любимым и верным другом Леонида познакомились, когда родилась в Москве моя младшая дочь Аннушка — отмечали это союытие у Марии Андреевны. Леонида считала Клавдия Ивановна вторым сыном.

А моя старшая дочь Инга еще раньше играла с Павлом, внуком известного дипломата, бегала с ним на пляж Отрады, когда он гостил у бабушки Марии в Одессе.

Мы же виделись все вместе даже в Париже, несколько лет назад, но это иная история. Так все в жизни переплетается и вплетается в один фолиант летописи планеты, слагаемой из жизней каждого живущего на земле.

 

ПАВЕЛ ЕРМОШИН: ДИПЛОМАТ ОТ БОГА 

Говорит Леонид Рассадин:

  • Недавно я просматривал в интернете сайт Посольства Российской Федерации в Новой Зеландии. Моё внимание привлекли документы, посвященные истории дипломатических отношений двух стран. Выставка уникальная. Спасибо сотрудникам посольства, которые приложили немало усилий, чтобы разыскать эти архивные материалы! Это изданный в 1912 году Циркуляр по ведомству МИД России о назначении первых нештатных генеральных консулов в Веллингтоне и Окленде. Обмен в 1944 году Нотами об установлении дипломатических отношений между СССР и Новой Зеландией. Наконец, открытая для заполнения в декабре 1945 году Книга учета сотрудников советской миссии (далее — посольства). Кого же Москва после окончания Второй мировой войны направила в далекую Океанию для налаживания дружеских партнерских отношений с Новой Зеландией, которая тогда еще была британским доминионом? В Книге учета – первый секретарь миссии Ермошин Павел Константинович. Потом, с 1947-го по 1949-й год, он в течение двух лет возглавлял советское представительство в Веллингтоне. Ниже в книге учета — указаны его супруга Марианна Давыдовна и маленькие дети Иосиф и Элеонора. Именно в Новой Зеландии было положено начало блестящей карьере молодого дипломата. Впоследствии он стал советником-посланником советского посольства в Швеции, а затем послом в Исландии. Последний этап его зарубежной работы — открытие им первого посольства СССР на Кипре и успешная служба там в течение семи лет. В министерстве слыл «островным послом»! Человек высоких моральных устоев, фронтовик-доброволец, большой эрудит (три высших образования), дипломат от Бога! Таким его воспринимали друзья и коллеги. — До сих пор, — рассказывает дочь дипломата Элеонора Ермошина, — не могу себе простить, что не так часто расспрашивала родителей об их прошлом. Увы, они ушли в мир иной. Это самое большое для меня горе. Пусть земля им будет пухом! Как и многие другие ветераны войны, папа старался военную тему не 9-29 2затрагивать. Наверное, для него в том страшном времени было слишком много боли утрат. Он нам даже не показывал свои боевые награды (а их было немало!). И только когда его не стало, мы их увидели.

Глава 1. Первые иммигранты и развитие отношений между двумя странами. Павел Ермошин был аккуратистом. Семейный архив, включая документы, фотографии, письма держал в полном порядке. Поражает, что на снимках почти везде проставлены даты, имеются пояснительные надписи. Сохранившийся чудом фронтовой дневник он позднее перепечатал. Рассматривая эти пожелтевшие от времени бумаги и фото, на глаза наворачиваются слёзы. Какие сложные времена пережили папа и мама! Голодные 20-ые — 30-ые, арест, к счастью короткий, родителей моей мамы перед войной, ранения папы, защищавшего в народном ополчении Москву от нашествия гитлеровцев. Трудные детские годы — Папа, — повествует далее Элеонора Ермошина, — вырос в детском доме. Он был сиротой. История очень сложная. У его отца было много детей. Павел был младший. Родился он в крестьянской семье в 1907 году в деревне Малое Корево Княгининского района Нижегородской губернии. Мама умерла рано. Мальчика усыновил дядя Константин, родной брат отца. Он был рабочим, трудился на одном из промышленных предприятий Сормово в Нижнем Новгороде. В новой семье Павлика очень любили. Но затем на семью обрушилась большая беда. Дедушку Константина призвали в армию, и он погиб в первую мировую войну. Вначале Павлика воспитывала Евдокия, приемная мама. А затем семилетнего мальчика определили в находящийся под Нижним Новгородом детский дом для детей погибших на фронте солдат. Кстати, располагался приют в бывшем имении графов Шереметьевых. Попасть туда было не так просто. Отбором занималась специальная комиссия, которая строго определяла, достаточно ли возрастное развитие ребенка для дальнейшей учебы в школе-интернате. А мама Евдокия, чтобы не расставаться с Павликом, устроилась работать посудомойкой в этом же детском доме. Однако через несколько лет она заразилась тифом и умерла.

Павлик остался круглым сиротой. Условия жизни в этом детском доме были очень хорошие. Там была великолепная библиотека. Преподавали энтузиасты-народники, преданные своему делу замечательные учителя! Казанский пединститут и служба в армии — После окончания школы, — продолжает Элеонора Павловна, — папа поступил на географическое отделение Казанского педагогического института. Работал учителем в школе, профессиональном училище, техникуме. Позже получил второе высшее образование — экономическое. Затем его призвали в армию. Сохранилась справка, что он состоял с 19 апреля 1932 г. на военной службе в РабочеКрестьянской Красной Армии в должности красноармейца 7 роты Туркестанской дивизии ( г. Коканд). В те годы в Средней Азии еще происходили отдельные столкновения регулярной армии с остатками отрядов басмачей, которые вели партизанскую войну против большевиков. Именно там папа получил первое боевое крещение. После армии он возвратился в Казань, где ему предложили преподавать политэкономию в местном университете. Любовь навсегда Для Павла Казань стал поистине судьбоносным городом. Прежде всего, потому, что здесь он познакомился со своей будущей супругой Марианной, тогда студенткой биологического факультета Казанского университета. Правда, их первая встреча произошла не в городе, а в поезде, который следовал из Симферополя в столицу Татарии. Павел после отпуска ехал домой, а девушка с каникул возвращалась к месту учебы. Марианна происходила из проживавшей в Крыму семьи известных врачей. Они неплохо зарабатывали. В доме был достаток. У Марианны еще была младшая сестра Рита. Девочки с малых лет много читали, музицировали, занимались спортом. В школе обе учились очень хорошо. Вне дома Марианна придерживалась строгих правил поведения. Относилось это и к общению с молодыми людьми. Павлу пришлось приложить немало усилий, чтобы завоевать сердце красавицы. Сближала их общая тяга к книгам, музыке, живописи. Дружба эта переросла в любовь навсегда. В 1936 году родился их первенец — сын Иосиф, которого дома любовно называли Лёсик. В списке «благонадежных» В те предвоенные годы положение в СССР было очень тревожным. Шли показательные судебные процессы над «врагами народа». За ними последовали трагические события 1937-1938 годов, когда десятки тысяч людей, в том числе честные коммунисты, стали невинными жертвами сталинских репрессий. Павел Ермошин, трудившийся в университете на идеологическом фронте (преподаватель политэкономии!), волновался за настоящее и будущее семьи. В Казани, как и повсюду по стране, прокатилась волна арестов.

От чисток, скорее всего, спасала его потрясающая способность проявлять выдержку, не поддаваться на провокации, замыкаться в себе, уходить в семейные дела. Наконец, ведь нельзя было по надуманным обвинениям бросить в тюрьмы абсолютно всех университетских преподавателей! В эти же годы в Москве были обескровлены многие правительственные учреждения. Не стал исключением Народный комиссариат иностранных дел (НКИД). Власти стали срочно подыскивать новые молодые кадры. А где найти людей, желательно из семей рабочих и крестьян, с высшим образованием и знанием иностранных языков? В региональные партийные организации была сверху спущена разнарядка с целью отбора подходящих кадров. Попал в список «благонадёжных» и Павел Ермошин, которого в 1939 году направили в Москву слушателем Высшей Дипломатической Школы (ВДШ) при НКИД СССР. Учеба в ВДШ и жизнь в общежитии Молодому провинциалу предстояло целых два года упорно заниматься в солидном учебном заведении, только что созданном на основе небольшого института (фактически курсов) подготовки дипломатов. Слушатели ВДШ были включены в номенклатуру ЦК ВКП(б). Забегая вперед, замечу, что ВДШ в 1974 году была преобразована в существующую поныне престижную Дипломатическую академию МИД СССР, а затем РФ. Занятия в ВДШ проходили в жестком режиме. Сами предметы – от древней истории, литературы и современных политических течений до философии, политэкономии и международного права – были очень интересными. Особенно увлекательными были практические занятия. Их вели такие выдающиеся дипломаты-ученые как А.А. Трояновский (старший), бывший первым послом СССР в США, Б.Е. Штейн, занимавший в течение ряда лет посты полномочного представителя СССР в Финляндии и Италии. А.С. Иерусалимский, видный советский историк-германист. Огромное внимание придавалось изучению иностранных языков. Для углубленного познания предметов Павлу приходилось допоздна засиживаться в библиотеках. Жили с женой и маленьким сыном в общежитии ВДШ на 3-й Мещанской улице. Система коридорная. Комната крохотная, восемь квадратных метров. Не на трех человек, а на четверых! С хозяевами также проживала Рита, сестра Марианны, которая усиленно готовилась к поступлению

в Московскую консерваторию. Было очень тесно. Кроме мебели и книжных полок, в комнате стояло пианино! А всего в общежитии было примерно пятнадцать комнат. На всех обитателей — одна кухня и один туалет. Никакой душевой или ванной комнаты. Благо, на трамвае можно было достаточно быстро доехать до Сандуновских бань! Чтобы не мешать жене и ребенку спать, Павел по ночам занимался в холле. Хотя государственная стипендия у слушателей ВДШ была по тем временам немалой, на содержание семьи денег не хватало. Выручала помощь от родителей Марианны. Высшую Дипломатическую Школу Павел Ермошин окончил с отличием. Ему была присвоена квалификация научного работника по истории международных отношений и внешней политики СССР. На дипломе значится дата выдачи – 28 июня 1941 года. То есть спустя всего шесть! дней после вероломного нападения фашистской Германии на Советский Союз. То был первый и единственный перед Великой Отечественной войной выпуск ВДШ. Идет война народная… Что делать, когда страна в опасности? Для Павла ответ был очевиден. Отсиживаться чиновником во внешнеполитическом ведомстве он не мог и не хотел. Тем более, стало известно, что учреждение в ближайшее время будет эвакуировано в Куйбышев. Беременную жену и пятилетнего сына удалось отправить в Казань. Туда из Крыма уже сумели выбраться родители Марианны. В начале августа Павел вместе со многими другими выпускниками ВДШ отправился строить оборонительные сооружения в район Можайска, что примерно в ста километрах от Москвы. Сохранились его воспоминания о тяжелейших буднях тех дней.

— Наш рабочий батальон Дзержинского района г. Москвы разместили в деревне Юдинки, в нескольких километрах от Бородинского поля. В окрестностях Одинок батальону отвели многокилометровый участок для сооружения на нем противотанковых рвов, надолбов, лесных завалов, дзотов, дотов и проведения других инженерных работ, которые в целом должны были составить Можайский оборонительный рубеж. Всё это приходилось делать вручную. Лопата, топор, пила, носилки были основными инструментами и орудиями труда. Техники и автомашин вообще не было. Они, видимо, нужны были фронту в других местах. Большинство работало самоотверженно и

мужественно, несмотря на то, что многие были люди умственного и конторского труда, мало привычные к тяжелым физическим работам. Иногда приходилось работать под огнем авиации противника. Но это не останавливало работы. Нужно было спешить. С фронтов приходили неутешительные вести и слухи. Линия ожесточенных боев приближалась к Можайскому рубежу. Пока враг превосходил нас в силах и средствах, но мы верили, что придет время – наступит переломный момент, и наша армия погонит немецких фашистов на Запад. Это придавало нам силы. Жизнь продолжается до следующего боя В октябре рабочие батальоны были расформированы.

Павел Ермошин возвращается в Москву. Записывается добровольцем в народное ополчение. Впоследствии Павел Константинович вспоминал, что в 1941 году в отличие от большинства своих сверстников по ВДШ он уже был «обстрелянным» солдатом. Для него, участника боев с басмачами в 30-х годах, война с её смертельными опасностями и жутким страхом не была пустым звуком. Очень немногим из того первого выпуска ВДШ удалось выжить в той кошмарной военной мясорубке. В сражениях под Москвой Павел был дважды ранен. Один раз его, лежавшего без сознания, спасла собака, давшая знать санитарам, что неподалеку лежит живой человек. Два года Павел воевал на Северо-Западном фронте. Служил потом в полковой разведке: допрашивал на немецком языке военнопленных. Получил звание капитана. Фронтовой дневник Павла – потрясающий по достоверности документ. Весной 1942 года подразделение Павла попадает на Валдай. В этих районах идут тяжелейшие позиционные бои. За каждое селение. Но уже очевидно, что задуманный фашистами блицкриг захлебнулся. И в блаженные моменты редкого затишья Павел предается размышлениям о настоящем и будущем. — Днем бой совсем затих. После разрывов артиллерийских снарядов, квакающих шлепков мин, автоматной и винтовочной перестрелки, огромной нервной встряски наступила лесная тишина, только иногда нарушаемая мерным шепотом верхушек сосен. Рассеялся дым, стало видно чистое голубое небо над головами, а под ногами проглядывала нежно зеленая травка, робко пробивавшаяся сквозь слой желтой листвы и хвои.

Испытал необычно острое ощущение жизни, радости, что остался жив. Ведь смерть ходила рядом, за плечами! Жизнь продолжается до следующего боя. Закусили и выпили сто грамм праздничных по случаю Первомая, помянули командира 2-го взвода Анфисина. Славный был парень. Опытный, обстрелянный, вдумчивый, мужественный, он недавно вернулся из госпиталя после ранения. Ему жить бы, да жить! Москва и Веллингтон устанавливают дипотношения Павел воевал вплоть до осени 1943 года, когда после Курской битвы наступил решающий поворот в войне. Пришел приказ, и его как специалиста по международным отношениям срочно отозвали с фронта и откомандировали в Москву в распоряжение Комиссариата иностранных дел. Готовилась очередная встреча руководителей СССР, США и Великобритании (Сталина, Рузвельта и Черчилля). В её подготовке принял активное участие молодой дипломат. В феврале 1945 года Павел Ермошин в качестве референта был включен в состав советской делегации на Ялтинскую конференцию трех лидеров антигитлеровской коалиции, посвященной установлению послевоенного мирового порядка. Исход второй мировой войны был предрешен. Красная армия рвалась к Берлину. На западном фронте союзники с боями преодолевали сопротивление гитлеровцев. На тихоокеанском театре военных действий ощутимые потери несли японцы. Мало кто сомневался, что общий враг будет вскоре повержен. В этой жесточайшей и самой масштабной в истории войне наибольший урон понес Советский Союз. Погибли миллионы. Огромные территории страны лежали в руинах. Советское руководство еще до окончания войны предприняло энергичные усилия с целью установления дипломатических отношений со всеми государствами антигитлеровской коалиции. В том числе с Новой Зеландией, воинские подразделения которой храбро сражались против гитлеровцев на фронтах второй мировой войны. В результате переговоров в Лондоне представителей СССР и Новой Зеландии 13 апреля 1944 года была достигнута договоренность об открытии дипломатических миссий в Москве и Веллингтоне. Командировка в Новую Зеландию: счастливый лотерейный билет Весной 1945 года на территории Германии еще шли ожесточенные бои союзнических армий с гитлеровцами.

 

В это же время в  советском внешнеполитическом ведомстве, которое тогда располагалось на улице Кузнецкий Мост, шли упорные поиски дипломатов для их дальнейшего направления на работу за рубеж. Вызов Павла Ермошина к кадровикам для предварительной беседы не был для него неожиданностью. А вот каким будет точно предписание начальства, это было всегда загадкой. Павел работал в европейском отделе, который курировал Великобританию и ее доминионы. Наряду с другими заданиями, он составлял досье также по Новой Зеландии. И поступившее Павлу предложение поехать в эту далекую страну его не удивило. К тому же — экзотика! Сразу вспомнились прочитанные еще в юношеские годы мемуары знаменитого мореплавателя Джеймса Кука о его увлекательных путешествиях в страну маори во второй половине 18-го века. Наверное, это был еще и счастливый лотерейный билет, сыгравший большую роль в дальнейшей карьере молодого дипломата. В конце ноября 1945 года первый советский дипломатический десант высадился в Новой Зеландии. Всего — 20 человек. Среди них — три дипломата с женами и детьми. В том числе Павел Ермошин. Остались позади напряженные более чем три месяца пути! Из Одессы через Босфор в Средиземное море Сегодня, спустя почти 70 лет, восстановить маршрут той одиссеи нам помог альбом Павла Ермошина, который сохранила его дочь Элеонора. Документ удивительный! На каждой странице блокнота вклеены красочные видовые открытки. Самое главное — по датам, городам, проливам, морям и океанам обозначен весь маршрут. Более того, есть множество от руки написанных Павлом пояснений. Например:

«15 августа 1945 года советская миссия выехала из Москвы поездом в Одессу. Город и порт сильно разрушены. Пассажирские суда не плавают. Отплытие через неделю – на танкере «Советская нефть». Отчетливо запомнилось первое испытание: взбирались на палубу судна по трапу, отдельные ступеньки которого заменены дощечками, сгибавшимися под тяжестью пассажиров! Плыли осторожно. Капитан танкера опасался наткнуться на немецкие мины, которые еще оставались в Черном море. Первая остановка – румынский порт Констанца. Там группу поселили в отель «Карлтон», где размещались советские военнослужащие, освобождавшие Румынию от фашистов. Соскучившись по своим семьям, они с большой радостью общались
с детьми». Элеонора, которой тогда было всего четыре года, вспоминает такой эпизод: — Из окна гостиницы видела, как на улице отлавливали бездомных собак. Они выли. А я заливалась слезами. Павел, поместивший в альбоме открытку с видом набережной Констанцы, замечает, что стоящее на холме здание местного казино пустует! Чувство юмора ему было не занимать! Из его дневников. «Почти две недели провели в Констанце. В итоге подходящий вариант был найден. Погрузились на американское транспортное судно «Абигейл Гиббонз» (“Abigail Gibbons” ) типа «Либерти» (Liberty) постройки начала Второй мировой войны. За четыре года с 1941-го по 1945-й в Соединенных Штатах было построено рекордное количество таких судов -2751!». В разговоре с Павлом капитан корабля, между прочим, сообщил, что за четыре года 19 судов этой серии из-за дефектов буквально развалились на две части в море. Однако просил не беспокоиться: каждая из них может оставаться на плаву… «Абигейл Гиббонз» с грузом отплывало через Босфор в Средиземное море. Далее через Гибралтарский пролив — в Атлантический океан до американского порта Балтимор на восточном побережье Соединенных Штатов. «В Стамбуле стояли на рейде. В город не выпустили. С палубы любовались великолепием «Долмабахче», дворца турецких султанов середины 19-го века, раскинутого на европейском побережье Босфора.» Павел, увлекавшийся живописью, очень переживал, что не удастся увидеть во дворце знаменитую Хрустальную лестницу и собрание картин Айвазовского, которые художник исполнил по заказу султана… Зато остановились на две недели в порту небольшого городка Фетхие на юго-западе Турции. Судно там грузилось хромовой рудой. В античные времена здесь существовал греческий город Телмессос. Он был очень известен как центр пророчеств. В Атлантическом океане сильно качает И снова записи Павла. «Потом был проход через Дарданеллы в направлении Алжира, тогда еще французской территории. Несколько часов осматривали город с моря в бинокль. Не пришвартовывались. Но в любом случае это была Африка!

В этой связи больше всего  волновались дети. С Африкой у них возникли собственные ассоциации: вспомнили «Бармалея» Корнея Чуковского. Маленькие дети! Ни за что на свете Не ходите в Африку, В Африку гулять!… В Африке разбойник, В Африке злодей, В Африке ужасный Бар-ма-лей! Но вскоре дети успокоились. Судно поплыло через Гибралтарский пролив в Атлантический океан. Вторая половина октября. Начался первый длительный морской переход. Самый утомительный из-за штормовой погоды. Взрослых и детей сильно укачивало. По- настоящему отдохнуть и поспать в каютах нельзя было. Да и вообще, на таком грузовом корабле о комфорте можно было только мечтать!» «В Белый дом не пригласили, но мы не обиделись…» «Наконец, 29 октября, появились очертания побережья Северной Америки. Судно вошло в Чесапикский залив. Вечером пришвартовалось к пристани порта Балтимор. Переночевали на пароходе. На следующий день электропоездом направились в Вашингтон. Группа с детьми и мешками дипломатического багажа, который было запрещено оставлять без присмотра, выглядела весьма живописно. До американской столицы добрались благополучно. В Вашингтоне пробыли три дня. Здесь, в отличие от Европы, совсем не ощущаются последствия второй мировой войны. В продуктовых магазинах — молоко, сыры, сосиски, овощи, фрукты. В витринах – одежда разных моделей. В кинотеатрах показывают мультфильмы. Дети впервые увидели на афишах знаменитого Микки Мауса!…». Разумеется, в столице США существовало советское посольство. И Павел Ермошин, наконец, получил подъемные (в Москве перед отъездом выдали лишь деньги на дорожные расходы). Вспоминает Элеонора Ермошина:

— Для детей здесь наступил рай. В один из дней в Вашингтоне родители нас всех вместе заперли в одном номере отеля. Взрослые,  кажется, пошли в кино. Старшие дети где-то добыли шоколадки. Объелись. Им всем стало плохо. А я тем временем нашла себе забаву. В ванной комнате обнаружила, что, если выдернуть из шкафчика бумажное полотенце, за ним автоматически следует новая порция. В итоге вся ванная была в «снегу». Я была счастлива! А старших детей потом еще долго приводили в чувство. «Осмотрели Вашингтон. Были у здания Конгресса США. Побывали также у Белого дома, резиденции американского президента..». И как впоследствии Павел написал в своем альбоме, «в дом нас не пригласили, но мы не обиделись!».

«Путь из Вашингтона далее лежит поездом в Сан-Франциско, что на тихоокеанском побережье Соединенных Штатов. Поезд пересекает страну с востока на запад. Много туннелей. Особенно живописными показались Скалистые горы. Ими пассажиры любуются с остекленной площадки последнего вагона. Сан-Франциско понравился. Мосты через залив великолепны. Но мысли у всех об ином. Как добраться до заветной цели? Выясняется, что ближайшее судно отправится в Новую Зеландию примерно через две недели»! Тихий океан оправдывет своё название Последним временным пристанищем путешественников стало транспортное судно «Перманенте» (Permanente). Тоже под флагом США. Очень старое.

— Тихий океан, — записал в своем альбоме Павел Ермошин, — оправдал свое название. Он был действительно тих и спокоен на всем протяжении нашего путешествия. Была только одна грозовая ночь. Тропическая гроза в Южных морях – величественное, красивое и жуткое зрелище, особенно ночью. Последняя остановка перед Новой Зеландией – Таити. Там пароход трое суток разгружался в торговом порту Папеэте, главном городе сказочного острова. Гуляли по городу. Посетили местный краеведческий музей. Вспомнили проживавшего в Папеэте великого французского художника Поля Гогена! Именно здесь он в 1892 году написал целых 80 полотен! Романтика! Но Таити уже не тот, что в его времена! А вот у Элеоноры посещение Таити запечатлелось в памяти катанием на гигантской черепахе! Дома, в Москве, по сей день хранится

замечательный сувенир — большая, переливающаяся перламутром ракушка с экзотического острова Таити. Ура! Земля! Новая Зеландия! Трехмесячная одиссея советской дипломатической миссии в Новую Зеландию подходит к концу. Волнение взрослых передается детям. Они только и слышат разговоры о том, где и как все устроятся. Маленькая Элеонора, между тем, переживает о своем, наболевшем. Почему рядом нет бабушки и дедушки? Она была очень привязана к ним. До четырех лет, всю войну, они были всегда вместе. Наконец, в пятницу, 23 ноября, корабль, минуя острова, вошел в бухту портового города Окленд. Солнечно и тепло! В Южном полушарии – летняя погода! Перед пассажирами открывается панорама центральных кварталов современного приморского города. Здания здесь не очень высокие. И конечно, это не Балтимор в Соединенных Штатах, где среди многоэтажных домов возвышаются небоскрёбы. На переднем плане в Окленде выделяется обращенное к гавани красивое здание Паромного управления (Ferry Building). Вдали слева много зелени. Это — Окленд Домейн (Auckland Domain), главный парк города.

Выгрузка с корабля заняла немного времени. Полицейские исключительно вежливы. Встречают и приветствуют дипломатов из Москвы официальный представитель Департамента внешних сношений Р.Б. Тейлор ( R.B. Taylor) и друзья из Новозеландского Общества за сближение с Советским Союзом (New Zealand Society for Closer Relations with the USSR). Далее путь – поездом в Веллингтон. На крупных станциях во время остановок членов миссии встречают с цветами. Особенно запомнился импровизированный митинг в Палмерстон- Норт (Palmerton North). Местные жители, вспоминает Павел, горячо благодарили советский народ и его героическую армию, которые так много сделали для избавления человечества от фашистского рабства. Павел очарован природой Новой Зеландии Сразу после возвращения в Москву, Павел Ермошин (под псевдонимом К. Павлов) опубликовал в 1950 году в популярном молодежном журнале «Вокруг света» очерк под названием «В стране маори». Кстати, это был первый за много лет появившийся в советской печати обширный познавательный материал о далекой Новой Зеландии.

Павел очарован природой Новой Зеландии. Сразу после возвращения в Москву, Павел Ермошин (под псевдонимом К. Павлов) опубликовал в 1950 году в популярном молодежном журнале «Вокруг света» очерк под названием «В стране маори». Кстати, это был первый за много лет появившийся в советской печати обширный познавательный материал о далекой Новой Зеландии. В статье значительное место уделено истории аборигенов
острова — народа маори. Автора статьи очаровывает уникальная природа Аоатеароа , страны «длинного белого облака», названная так маорийцами… — Яркая темно-зеленая окраска новозеландских лесов в некоторых местах несколько ослабляется бледно-зелеными ветками гигантских папоротников, достигающих здесь 14 метров высоты. Новая Зеландия – единственное место в мире, где в наше время можно увидеть папоротники таких гигантских размеров, и новозеландцы нередко пользуются их изображением как национальной эмблемой. Такие папоротники, лианы и другие специфические для Новой Зеландии растения и деревья придают лесам Новой Зеландии своеобразный вид.

В этих лесах насчитываются около 200 видов деревьев, которые растут только здесь, более 300 видов кустарников и около 170 видов папоротников. Для любознательного дипломата настоящее знакомство со страной начинается с деталей. Здесь нет мелочей. В Новой Зеландии очень уважаемые люди – фермеры. С ними наверняка придется общаться. Желательно увидеть своими глазами как живут эти люди. И уже в первый день своего пребывания в стране Павел делает следующую короткую запись. — Из окна вагона мы видим типичный новозеландский пейзаж. Это фермы с вечнозелеными лугами, стада коров и овец, уютные коттеджи и небольшие дворовые постройки. Скот круглый год пасется на лугу. Крытых помещений ему не требуется. Новозеландцы затаскали советских детей по гостям Остановились Ермошины в Веллингтоне в престижном отеле «Сент-Джордж». В газетах на видных местах — новость о прибытии в город первых официальных представителей СССР. На улице дипломатов узнают по фотографиям из прессы. Совсем недавно окончилась вторая мировая война. СССР и Новая Зеландия были союзниками, братьями по оружию. На полях сражений полегли воины обеих стран. Интерес к советским дипломатам был настолько велик, что местные жители во время ланча специально приходили в ресторан гостиницы, чтобы посмотреть на них и членов их семей. — Для меня,- говорит в интервью Элеонора Ермошина, — Новая Зеландия осталась в памяти как страна моего радостного детства. Ведь мы приехали в Веллингтон в канун рождественских праздников.

Нас, советских детей, буквально затаскали по гостям. Запомнились, прежде всего, подарки. Их было очень много. Здесь появились мои первые подружки. Меня почти сразу отдали в местный детский сад, а затем в замечательную частную школу для девочек — Queen Margaret College на тихой Hobson Street. По сей день школа существует на том же месте! Сохранились фото моего класса и проспект колледжа с перечислением фамилий всех учащихся. Среди них — Eleonora Ermoshina. Также отлично помню свою первую учительницу – обаятельную Betty Menard. Все в классе её очень любили. Как я признательна родителям, что они (конечно, за свой счёт) определили меня сначала в местный детский сад, а затем в колледж! И то, что я сегодня свободно владею английским языком, в том числе разговорным, во многом следствие того длительного общения с раннего возраста со своими новозеландскими сверстниками. Одновременно я дома занималась с мамой по программе русской школы. В итоге перед отъездом на родину успешно сдала экзамен и была переведена во 2-й класс! Признание в симпатиях к новозеландцам Павел Ермошин потом говорил, что нигде и никогда во время последующих многолетних заграничных странствий его и супругу так тепло и душевно не встречали! И это не только из-за эйфории, вызванной общей победой в войне. Как человек очень наблюдательный, он, прежде всего, ценил в новозеландцах доброжелательность, искренность, прямоту в суждениях, неприятие двусмысленности в словах.

Запомнившиеся ему черты их характера — сдержанность, естественность и ровность в общении. Также импонировало, что новозеландцы не любят что-либо показное, напыщенное. Впоследствии, в 60-х – 80-х годах, Павел Константинович неизменно выступал в Москве в Доме дружбы на общественных мероприятиях в связи с годовщиной установления дипотношений между СССР и Новой Зеландией. И всегда отзывался о новозеландцах с большой симпатией. Пробыл он в этой стране четыре незабываемых года. Два из них, с 1947-го по 1949-ый, исполнял обязанности временного поверенного в делах СССР. Вспоминал, что самое трудное было в первые месяцы. Искали в Веллингтоне подходящее для миссии помещение. В результате энергичных поисков приобрели здание в живописном районе Карори.

Там и сейчас располагается Посольство Российской Федерации. В развёртывании дипломатической деятельности советская миссия с первых дней получила поддержку со стороны Питера Фрейзера (Peter Frazer), стоявшего тогда во главе лейбористского правительства, Уолтера Нэша (Walter Nash), члена кабинета министров, Алистера Макинтоша (Alister McIntosh), постоянного секретаря Департамента иностранных дел Новой Зеландии. В гостях у маори в Роторуа Постепенно советские дипломаты завязывали знакомства с местными чиновниками. И не только на приемах и встречах. Дипломаты ходили на скачки. На ипподроме можно было встретить многих официальных лиц и обговорить ту или иную тему. Иногда даже удавалось решить проблему. По возможности также ездили по стране. Для Павла Ермошина и его супруги каждая такая поездка была праздником души! Из особо запомнившихся поездок – посещение маорийской деревни Вакареварева в Роторуа. Термальные источники и гейзеры произвели на гостей неизгладимое впечатление. В местном марае (доме собраний) состоялась дружеская встреча с вождем и представителями местного племени маори. Дипломата и его супругу также ознакомили с маорийским искусством, резьбой по дереву. В честь высоких советских гостей также был дан концерт, центральным номером которого было исполнение танца «хака» (haka), устрашающего танца войны. В заключение не обошлось и без «ханги» (hangi), традиционного ужина маори. Низкий наш поклон дипломатам-первопроходцам В те далекие послевоенные 40-ые годы первая советская миссия в Веллингтоне приступала к дипломатической деятельности фактически с нуля. Тогда, в сложнейших условиях разрухи и вскоре начавшейся «холодной войны», Советскому Союзу предстояло, прежде всего, восстановить народное хозяйство. В стране не хватало продуктов питания, одежды, строительных материалов. Приобрести всё это за рубежом в условиях расшатанной мировой экономики было нелегко. Советские дипломаты в Веллингтоне приложили максимум усилий, чтобы способствовать заключению жизненно важных для страны торговых соглашений. В течение 1948-1949 гг. СССР закупил в Новой Зеландии 18 тыс. тонн шерсти! По тем временам это были очень крупные взаимовыгодные контракты. Понемногу налаживались дипломатические связи.

На фото из семейного архива Л. Рассадина и П.К. Ермошиных. П.К. Ермошин. Начало дипломатической карьеры в Новой Зеландии. 1945 г. 2. Родной дом в деревне Малое Корево, Нижегородской губернии. Рис. П.К. Ермошина. Из семейного архива. 3. Выбор сделан: молодой дипломат отправляется добровольцем на войну. Из семейного архива.
В сфере культуры. Прорывом в этой области считался, к примеру, показ в Веллингтоне цветной киноленты «Каменный цветок», снятой по мотивам уральских сказов русского писателя Павла Бажова. Фильм вызвал фурор среди новозеландцев. Сегодня, конечно, измерение успеха дипломатии во внешней политике, в торговых и культурных связях совсем иное. Иногда даже завышенное. Тем более не будем слишком строго судить о делах советских дипломатов-первопроходцев в Новой Зеландии. Они, в том числе Павел Константинович Ермошин, делали свою работу. Честно. Добросовестно. В интересах Родины. Низкий им поклон и благодарность!

Леонид Рассадин, журналист-международник, (Москва – Веллингтон – Окленд — Новая Зеландия)

Хотя фото, жаль,  не инсталлировалось, но подтекстовки дают возможность считать о них многое. Модет ужастся еще восстановить фотографии и показать уважаемым читателям.

Спасибо за понимание!

Заходите на «Огонек»!

Картина Елены Фильштинской 

ЕЛЕНА АНАНЬЕВА. Растёт любовь, или Письма ветру

 

Сегодня в святой христианский праздник «ТРОИЦА» вспоминаем событие, которое произошло через пятьдесят дней после Воскресения Христова — Святой Дух сошел

на апостолов, и они отправились проповедовать Христа Воскресшего всем народам во всех землях.

День Троицы — всегда воскресенье. Всё говорит верующим о великом замысле Божием, о победе Христа над смертью, о Царстве Божием. О победе Святого Духа.

А пусть Святой Дух побеждает в мире. И не может быть у Духовности границ.

Пусть звучат песнопения. Поют церквные хоры… Дирижер взмахнет рукой и даст

отмашку правильно наполнять легкие священным духом, ветром, природой,

очищением, чтобы шло звучание во имя Христа.

 

 

     Растёт любовь, или Письма ветру

                                                                      Рассказ

Этот рассказ из одного из номеров «ВИТРАЖЕЙ» Международного aльманаха издательства «СовЛит/Современный Литератор», Москва.

Весна. Великий Пост. Сердце матери замирает и молит о жизни. Пусть не будет войн и насилия, что так призрачно стало в мире.

 

Уже с раннего утра пробивалось сквозь ветви солнце. Вокруг ничто не шелохнулось.

Каблучки лаковых туфель зацокали по узенькому тротуару. Строки о матери, замершей в непреодолимом горе у креста, где мучается ее сын, крутятся в голове по ходу. Крутятся волчком…Замирают на повороте…Подталкиваемая ветром, непонятно откуда взявшемся, вижу, как он заигрывает с висящими уже на деревцах расписными, пасхальными, декоративными яйцами. Колышет обрывок афиши с двумя большими буквами «НА…», что по-немецки «ха»… Всё будто знакомое, но звучит иначе, понятие скрыто и подтекст иной, юмор их нам не понять, а им наш вообще недосягаем, рядом живущие, разделены и далеки, словно Москва от Лондона.

Спешу на спевку. В душе звучат ноты. Они занимают всю душу. Висят рядом на деревьях. Распускаются душистыми розами на кустах. Вырываются тихонько в порывы ветра и летят с ним всё выше и выше. Вот уже достигают конька крыши и петушка кирхи.

Перед старой церковью Святого Георгия, которой уже более тысячи лет, уже толпятся хористы, хоть ранний час. Новая арка у входа для плетущихся роз. Скоро подрастут и будут радовать глаз. Обновлённые витражи, которые разменяли также тысячный десяток, побеленные стенки. Кто прислонится, тому скажут: «у тебя вся спина белая», — у нас. Здесь, в Германии, немцы так не скажут. Об Остапе Бендере не читали. Может редко кто-то знает, но таких не встретила… В основном, знают Пушкина, Толстого, Достоевского. Чехов и Бунин известны более тонкой прослойке. А об Ильфе и Петрове, Валентине Катаеве или Михаиле Жванецком, Романе Карцеве никто среди этой публики не знает. Спрашивала. В хоре более пятидесяти человек, читающих, интересующихся всем, но не этим, благополучных бюргеров. Это – озадачивает, но понимаешь, разделение во всем. Благо, хор объединяет.

 

Ветра, мгновенно появившегося непонятно откуда, вдруг не стало. Солнечные блики заиграли  В душе уже зазвучали и теперь отчетливее выпеваются  строки:

«Стабат матер долороза…» — текст на древней латыни. Любовь – это главное, что нужно передать в звучании. Будто гамлетовские строки оживают: «Растёт любовь, растёт и страх в груди.» В нотах «Stabat mater“ Габриэля Райнберга оживает эпоха девятнадцатого века: абсолютная классика.

Следуем за нотами, как за шелестом ветра в зеленой траве или шквалами шторма в море. Сначала нужно петь раздельно: начинают басы – мужская партия. Дирижёр Клеменс Шефер, новатор и сам композитор, решил, что петь хор будет сразу вместе. Представьте, пятьдесят человек вместе: «Стабат матер!» – Форте! Громко. Внушительно. Дабы сразу усилить впечатление. (Если конечно все придут на выступление.) Но у нас будет иначе: первая фраза женская партия и мужская. Вместе. Нет, еще чётче: форте! Прямо в сердце: «Стабат матер»! «Р» не произносится, «Е» заменяем на «А». Да, «мата». Так звучит почти на всех языках мира, мать… мама. Стоит мать у креста, где распяли ее любимого сына. Реальная картина. Реальные и сегодня живые страдания от боли. А еще от непонимания. Разделения людей, расчеловечивания их. Невозможности общения. Это мысли воскресают в глубине души, пока руководитель хора давал наставления на репетиции:

— И сразу, думаем заранее о следующем абзаце, — поем тихо-тихо: до-ло-роза… Больше энергии даем. Больше энергии. Не зажимаем ее, а отпускаем. Почувствуйте, будто кто-то давит на нижние ребра. Попробуйте. Боль пронизывает… Будто рояль передвигаем… Напряглись!

Дирижёр любит резкие перепады и уже часто в одной части фразы старается передать колышащееся волнение воздуха – начиная от тихого к громкому звучанию и заходом снова в свою тихую раковину звука.

«- Юкста крууцим ла-а-аа кримоза, — ударение: Пен-де-е-бат! фи-и-и-лию-ю-с»*, — обрамление музыкальной фразы, будто рамка из крепкого, мерцающего металла, а в середине колышется тихим океаном высокая нота «соль»…

А затем взяли будто снизу чистый звук, подняли, выводя вверх, выше, ещё выше, ещё и … резко отпустили…

— Чем тише поёшь, тем больше энергии затрачиваешь… Поставили на опору. Всему нужна своя опора. Это на репетиции накануне. Снова наставления.

Тем более ответственно, дирижировать хором будет другой, Йоахим Бремер. Его, умершая жена Кристина, отжив с чужой печенью, довольная данной возможностью продления жизни, почила. Даже была моей подругой в Фейсбуке. А главный дирижёр едет в Венецию. Его мечта скоро осуществится. Мы, как солдаты отсутствующего командующего, должны будем петь сами… Благо, замена есть. Но ведь язык жестов другого командующего тонкими звуками, иные жесты, нужно изучить. На это времени нет. Но есть сохраненное чувство гармонии и своего понимания. Внутренняя гармония, не покидай!

 

Когда хор растягивается от стенки к стенке, вверху, как трубы парохода –  трубы органа, и худенькая органистка-японка перебирает кривоватыми серпиками ног на высоте любимую мелодию, хочется плыть дальше. По уровню звука, взлетая на гребне волн и вырываясь из крутых водоворотов.

Хористы собираются к 9 часам утра. Сегодня не очень рано, потому что служба сдвинулась к 11-ти. Обычно, когда она начинается в 10 утра, нужно быть в 8.15 в зале. Значит встать за два часа раньше, одеться празднично… Накраситься и завиться щипцами, купленными в Одессе. Каждая маленькая история обрастает подробностями.

Вначале купила микрофон, чтобы выступать в музее ОВЗИ, где не было усиления. А микрофон, купленный в рядах справа от Привоза у вокзала, оказался не рабочим. К счастью, взяла визитку на случай, если он не рабочий. Руслан – симпатичный молодой человек поменял неработающий микрофон, кстати, такой же есть дома в Германии, и тоже не рабочий, на прекрасные, тонкие, электрические щипцы. Старые, которыми можно было вытягивать волосы, а не завивать, поломались… Какая-то Огенриевская история получается… И так всегда…

 

 

Зашла в церковь. Все еще кучковались. Еще новоиспеченный дирижёр, с вырвавшейся белой сорочкой из брюк, слегка волнуясь, разминался в стороне. Поднимал руки, ставил на ширину плеч, доставал ноту снизу, бросал ее. Снова старался достать и поднять на высоту.

— Становимся полукругом, так, так. Места маловато, но да, лучше в тесноте, а не в обиде.

Настолько широко все оказались, что у Гертруд появилась сразу белая спина.

Если бы вначале посмотрели на хор, когда он разминается, то можно подумать, что пришли в спортзал. Настоящая разминка и бег на месте, высоко поднимать ноги, согнутые в коленях, напряжение и расслабление, массировать лицо и шею, выдувать с порциями воздуха на счет до семидесяти – восьмидесяти…стандарт-пакет.

Начинаем первый круг спевки.

Берем ноту с закрытым ртом ведем мелодию, потом открываем широко рот: ммм -ааааа… на ре – ммм – аааа, ми: ммм – аааа… Рот открыли по шире. Даем звуку выйти.

Руки поднимаем вверх… опускаем и одновременно поем: ди-и-и-и.

Так, потом: Йоханна – Йоханна, Йоханна… второй круг — на одной ноте каждый замирает. И тянет свою избранную. Разнобой, но он не должен мешать, ведь каждый ведет свое многоголосье в хоре.

Так будет дальше звучать с особой силой: «Куюс анимам ге-ме-нтем контри статум»..

Для этого нужно дать правильную установку. Форму нужно придать заранее. Слепить форму и почувствовать ее… Поем и чувствуем следующую ноту.

Две вершины форте: вслед за «Куюс анимам» отсюда, как с горки, скатывается мощный звук. А эхо же, отзвучивающее от высоких сводов кирхи — акустика восторгает, — ведет дальше. Возвышает и резко – голос тише. И тише, пианно… но оно вскоре должно взорваться ввысь. Второе форте: «Гладиус!» — перетекает в воздухе, смешиваясь с крупицами нот, и подхватывают эхом басы и теноры. Словно в воздухе зависли алые гладиолусы. Сопрано пока молчат.

 

Среди басов слышится знакомый бархатный баритон. Звук переливаясь и внизу перекатываясь, как по голышам на песке, чуть замирая, возносится и басит… Темные силы волнуются и выступают… Здесь усилить форте. Басы ведут. Раз, два, три… «О квам тристи, — » отрываются сопрано. Поддерживают ноту и повторяют тему. Важно вовремя, раз, два, три… Повторяем: «О квам тристи эт аф-флик-та»*… Ах, как взлетели…

«О квам..» кажется не на латыни звучат их души, а как то по-русски:

«О, к вам триста эффектов ведут…» ха-ха… Да, здесь есть всё то, что есть в нашей жизни. Во время репетиции почувствовала уже радость, волнение от звучания. «Растёт любовь, растёт и страх в груди…» — вечные гамлетовские раздумья. Страх потерять всё. Страх предательства. Волнение перед смертью. Захотелось еще повторить эту часть… Сила покоряет. Повторить. Ещё… звучание есть. Здесь у высокой точки акустического «зеркала» приходит отражение мира, его природы. Водопады и тоненькие ручейки… Падающие камни с гор и сходы лавин. Есть среди встретившихся с ними и те, кто остался здесь навеки. Сейчас пишутся письма воздуху, работающему с нотами. Или самому Ветру, приносящему ему, своему Сыну Воздуху, нюансы: силу, слабость, нетерпимость, замирание, шаловливость, буйство, нежность…

Несколько раз пропета «Стабат матер», и «Тихая ночь» Брамса, где также ведется тема страдания матери рядом с Христом, распятым на кресте. Тихая ночь, шелест ветра и снова его порывы столь благородны и утешительны —  до самого рассвета. Оживает страна птиц, пробуждаются деревья, но ничто не может сгладить горе, замершей в страдании Марии.

 

Еще полчаса до начала.

Нужно поберечь голос. Всё, как обычно, прошли по несколько раз. Переповторили отдельные трудные места: «Стабат матер» должна звучать гладко. Классика… Открытые ноты. Правильное звучание, отчетливое произнесение слов.

Не забыть: смотреть за движениями руководителя, его отмашками, форте и пианно – соблюдать, что показывает. Для этого посматривать. Не уткнуться в ноты и не видеть больше дирижёра, не слышать никого. Только себя?! Не годится. Здесь все гомогенизируются. Да, и «пиано» нужно постараться совсем тихо, будет эффект контраста. Если все перепады сгладить, пойдет в одну дуду. Захватим свою порцию любимого Ветра. Особенно, если прокатиться с «ветерком» по музыкальным фразам – плещущим «волнам». Ах, как приятно. И вот «катаемся», выпевая диезы-бемоли, оставляя в воздухе вновь прочтенные письмена.

У меня слова гимна засели в память, гимн страдающей матери пронял до самого основания. Мать — бессмертна. И бессмертие передала сыну Божьему.

Пауза.

Дать голосу покой. Впечатлениям свежесть.

Все расселись по рядам. Мы — в первых двух. В основном в хоре пожилые женщины. Примерно пять мужчин пришли, хотя их чуть больше. Есть несколько молодых женщин от двадцати пяти — до сорока. Я оказалась во втором ряду рядом со столбом, поддерживающим своды. Иногда так хор становится, что кто-то оказывается почти за столбом, а колонны в архитектуре старой кирхи несут главную роль. Несущие. Это важно.

Даже после реставрации. В любом деле должны быть несущие.

В этот момент Алан, обладатель «малинового» баритона, сел в глубину у алтаря, где один ряд стульев, и смотрел, не отрываясь… на меня. Он сел прямо передо мной. Он не смотрел, а пожирал глазами. Что это с ним, — пронеслось в голове. И я, сидя рядом со столбом, даже захотела спрятаться за ним. Чуть отодвинулась… Не привлекать внимание.

Он смотрел и ел взглядом. Пыталась отвлечься… Ничего себе…

 

«Думается, как интересно, на репетиции голос звучит сильно и немного порой страшновато, останется ли до выступления? Как будет звучать дальше? Но воздушный мешок дыхалки раздувает мехи… пхпт-пхпт пхх птт…нужно было стучать по грудной клетке в распевке, там, где если заболеешь, ставят горчичники. Вот как, вспомнилось… Даже в паузе анализируешь сделанное. Хорошо, что давно никаких лёгочных заболеваний, кашля, мучившего раньше и изводившего маму, нет. Тьфу-тьфу… Есть упражнение, когда выдыхаешь весь воздух и не набираешь его, не ставишь на опору, но пользуешься своим маленьким остатком ветерка, он все равно остается, чтобы прокатиться по внутренним клавишам звуков, воздух есть внутри, он живет сам по себе, дает возможность выпустить на свободу ещё несколько воздушных «корабликов» слов. Облачённых в сверкающую мантию звука… Но … почему он смотрит так?..

Пауза еще продолжается и Алан продолжает есть ее глазами. Распирает изнутри радость и отворачиваюсь даже, чтобы он не видел этого. Пусть не зазнаётся. Пусть смотрит и понимает, что это у него чувство уже зашевелилось. У него. Вспоминается дальше, будто сбегая по ложбинкам памяти вглубь ее, как во время путешествия хора, когда были в Линце, где панорама над Рейном разрывает, буквально, своей широтой, он тоже вдруг начал смотреть… иначе. Красоты мира поражают везде. После прогулки на кораблике, посиделках в ресторане с огромной тарелкой салата и еще более огромной — горячего, вышла одна раньше и прошлась по аллейкам с другой стороны набережной, где цветы даже висят в горшках на заграждениях-парапетах у Рейна. Вдали увидела его стройную фигуру. Это надо же, все при всем и нет такого привычного у многих уже «пивного» живота, а отточенная треугольником спина, ровные длинные ноги и не в растоптанных сандалиях, а твердых, кожаных туфлях, может не совсем уместных в поездке, но везде красивых…

Алан просто примкнул тогда и долго шли рядом, подставляя лица сорвавшемуся ветру. Ветер, помнится, заигрывал, растрепывал волосы, проникал под открытый ворот блузы, лаская, приговаривал, диктуя нежность. Потом посидели на грубо сколоченной скамейке друг против друга, доели мороженое, поговорили о том о сем. Его не смущают некоторые несоответствия немецкого. Даже сказал, очень мило. Помолчали. Потом нахлынули наевшиеся и напившиеся из ресторана наши путешественники.

…Вот сейчас снова ест глазами на расстоянии. А сердце, чувствую, у самой замирает.

Вот снова бы подошел и пошли бы куда глаза глядят. После выступления.

Он здесь в хоре старожил. Давно поет. Дивный, глубокий, чистый голос мог составить честь любой труппе оперного театра, но он не актер и не позер. На сцене не чувствовал бы себя спокойно, говорил как-то… Но признание за ним таланта, понимание уникальности перекатывания, будто перебор басовых струн гитары – отзвука его волшебного, малинового, горько-сладкой, терпкой дикой малины баритона, приятны.

Если бы специальное образование получил… «Растёт любовь, растёт и страх в груди…» Эх, куда уже. Столько пройдено дорог, столько сделано ошибок…

 

— У тебя наряд сегодня – самая прима, самое то… – похвалила сестра-хористка Карола.

И поцеловала соединенные в знак позитива пальцы правой руки. Молодец!

— А это что в бантике… расписная жемчужина? – присмотрелась к моей черной кофточке, расшитой черными незаметными бусами, с одной в банте белой, расписанной узорами, скрепленной вместе с двумя висячими, трепещущими от каждого дыхания и вздымания груди.

— Это?.. ах, сама сделала, чтоб не так уныло было.

— Ты всегда отличаешься. Правильно! – похвалила.

Алан прикрыл глаза и его губы растянулись в глубине алтаря в широкую улыбку. Видно, вспоминается приятное. Укололо сердце…

 

Дирижёр резко хлопнул в ладоши и прекратил наши созерцания.

Люди стали наполнять церковь.

Вышел пастор. Черная сутана, белый раздвоенный воротничок, как скрещение двух дорог, длинные, вьющиеся волосы, располагающая умиротворяющая улыбка. Ранее был ведущим телевизионных программ. Ничто не вечно под луной. Есть опыт обращения к аудитории. Колокол отмерил еще один час. Стрелка приблизилась к 11-ти. Одиннадцать. Тоже число двух дорог. Вторая служба с хором.

Все места заняты внизу и верхняя галерея наполнена. Даже на ступеньках сидят. Раньше там находились бедные сословия.

В первые годы, когда только начала петь в хоре, он еще размещался там, на высоте. Показалось сразу непонятно, как петь в спины людей, петь так, что лиц хористов не видно. Только звук. Летящий над всеми звук голосов, облечённый в звучащие символы –  мысли авторов, не расконцентрировались ликами исполнителей. Сейчас стало больше коммуникабельности. Видеть глаза людей. Видеть выражения их лиц, читать отношения, чувства наплывающие, отзвучивающие, отраженные от душ хористов в публике. Разделённые на четыре голоса с подголосками: сопрано, альт, тенор и бас, в душах слушателей находят свой уголок обетования. Мне досталась партия первого сопрано. Ответственно. Ведущие. Взлетающие выше и выше, затихающие, напрягши все силы, и взрывающиеся, отпустив их, —  так, чтобы звуки звенели, как стеклянные витражи. Будто птицы, бьющиеся в стекла.

И в каждой душе появляются силуэты любви. Ведь это для любви и от любви всё идет.

Уверена, что каждое звучание записывается на небесную плёнку. Передаётся ветром, которому идут эти послания. Приходят разные письма и среди них – звуковые мелодии – хоралы, гимны, кантаты, оратории, романсы, песни. Выйдя из страданий – недаром крутится шекспировское: «Растёт любовь… где много страха, много и любви»… Это великолепие летает в воздухе и может наполняться от ветра, только чуть соприкоснувшись с ним.

 

В этот раз после выступления пастор благодарил, как обычно, но такими словами:

«Есть много разных хоров, я как музыкант, также понимаю в них, сегодня хор доказал, что он звучит! Что он звучит среди всех…превосходно!»

Взрыв аплодисментов.

Приятно. Хор не кланяется публике. Это ведь служба. Нет ни записи. Ни статьи в газете. Ничего не нужно.

Ничего светского. Суеты жизни.

Есть еще одно письмо Ветру.

Разносится благая весть, благая песнь дальше.

****

Столько пето и прочувствованно состояние матери. И сейчас оно накладывается на особое состояние матерей. Ведь в мире так стало неспокойно. То там, то здесь взрывается. Идет активная фаза противостояния. Терроризм. Ложь и несостоятельность политиков. Страдания простых людей. Разделённость мира. Изменения статуса даже между близкими, оказавшихся по разные стороны понимания происходящего. Все больше к нам, русским в мире, меняется отношение. И всё чаще взывает мать в тишине и отстраненности. «Святое, святое!» Поём вместе, не упустим состояние Святости внутри! Помоги, Христос! И Святой Дух! Дай силы страждущим. Прекрати войны на земле. Окрепни Дух, принесённый не Ветром. Но взращённый внутренней силой. Ей то нужно дать нужное направление. Но кто это может теперь сделать?!

***

Вечером вдруг написались стихи. Будто подсмотренные в том времени. Услышанные в другом измерении. Голгофа. Мать замерла у креста, где распяли ее сына. Поят его, измученного жаждой и голодом на кресте, уксусом, обмакивая противный квач в резкую, обжигающую жидкость. И он взывает нечеловеческим голосом:

«- Бог, почему ты меня покинул?! Почему ты меня покинул? Почему меня???» — сколько уже веков теологи спорят: был ли Христос Бог или человек? Именно эти слова взывают и заставляют размышлять. Дают толчок размышлениям и в песне – гимне матери. «Как не смогла ты уберечь сына своего, Мария? А теперь страдаешь… Стоишь сама на своей Голгофе. И рядом Мария Магдалена. Она жена или любовница Христа?

«Бог, не покидай праведных!»

И вразуми, что есть праведность. Очисти! Напомни снова заповеди! Лучше не скажешь.

Не убий!

 

«Стабат матер»* — очень тихо,

А потом взрывает лихо.

«На» — и «соль» второй октавы,

«На» —  с тобою мы не правы,

«На» — мы забыли встать с молитвой,

Матери покой дать мирный.

 

«Стабат матер!», «Мама мия!»

Мама, мама, ты простишь ведь:

Как в безверии живем,

Как на смерть детей ведем.

 

Как в безмолвье безвоздушном

Ищем к свету путь натужно.

«Да» — и «фа» второй октавы,

«Да» — нас фантазия связала,

«Да» — это чудо от природы

Мать прости, куда мчат годы?!

 

«Stabat mater / Стабат матер» с лат.: Встань, Мать!

«Юкста крууцим ла-а-аа кримоза, Пен-де-е-бат! фи-и-и-лию-ю-с» — «плачет у креста в боли»

«Куюс анимам ге-ме-нтем контри статум» — «Через твое полное боли сердце»

«О квам тристи эт аф-флик-та»… «висит меч среди боли»

«На» — частью от сердца

«Да» — здесь. (перевод автора в интерпретации – Е. А.)

 

Елена Ананьева,

Германия — Украина

 

 

 

 

 

 

 

ВИКТОР ГУСЕВ-РОЩИНЕЦ. Политический процесс

Виктор Гусев-Рощинец

 ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС

Рассказ

 

Истина — не что иное как бытие.

Декарт

 

9 мая 1996 года в РОВД на Трифоновской были доставлены двое мужчин весьма преклонного возраста — если не сказать два старика, — учинивших драку, вследствие которой гражданин Сидоров А.М. получил телесные повреждения и был госпитализирован. Избиение произошло на Самотёчном бульваре, неподалёку от Уголка Дурова, где обычно собираются пенсионеры-доминошники. Многочисленные свидетели показали, что драка вспыхнула после короткой перепалки, суть которой, однако, никто передать не мог, или не хотел. Двое набросились на одного и принялись избивать, когда же тот упал, то били ногами. Было ещё добавлено: всё свершилось так быстро, что не успели вмешаться. Известное дело — старости впору оберечь самоё себя, а не путаться в чужие разборки.

Показания снимала следователь Нечаева. Пострадавший, к счастью, не был травмирован так тяжело, чтобы не ответить на несколько вопросов. В больничной палате записали голос — заявление Сидорова, к тому времени выведенного из состояния шока и, по мнению врачей, больше напуганного, чем побитого. Плёнку прослушали в тот же день в присутствии задержанных. После чего те были отпущены под подписку о невыезде. Таким образом, следствие завершилось в рекордно короткий срок. Дело, надлежащим путём оформленное, поступило в народный суд и было принято к производству. Дата рассмотрения теперь зависела от того, как скоро истец Сидоров сможет присутствовать на заседаниях.

Следователь Нечаева отличалась сухостью в обращении с подследственными, жёсткостью в оценках и выводах — но всегда являла образцы чёткого делопроизводства и объективности и, по всему, внутренне оставалась так же тверда, не принимая чьей-либо стороны, каковой склонностью отличаются женщины-следователи, так часто дающие себя увлечь первой же правдоподобной версии. Однако на этот раз она, похоже, была несколько в своей твёрдости поколеблена: в представлении суду явно прочитывались нотки негодования; случай, по её мнению, простирался в политику, в историю — а здесь не было и не могло быть столь же незыблемых ориентиров, какие служат опорой в обыкновенной уголовщине. Некоторый излишний пафос угадывался в стиле изложения, может быть даже непонимание чего-то, растерянность.

Судья, принявший дело, был возраста почтенного, пенсионного, относился к поколению «тридцать четвёртого» — года в своём роде примечательного тем, что знаменовал собой начало десятилетия одного из самых драматических в истории народа. Будущий судья Кнышев свои детские годы провёл под сенью спасительного неведения, в семейном коконе, а когда научился отличать, слышать трагические, а то фальшивые ноты в победных маршах, всё самое страшное было, как думал он, уже позади. Майский салют сорок пятого помнил отчётливо, с ним как бы и вошёл в сознательную жизнь, повзрослел в одночасье. Кнышев часто думал о том, сколь многого не испытал он по сравнению с теми, кто был всего лишь на десять лет старше — превозмогал Великий Голод, участвовал в Великой Войне. Или, тем паче, прошёл сталинский Гулаг. Потому, видя на скамье подсудимых человека старше себя, немедленно прикидывал к нему «историческую мерку» — у того всё могло быть иным: обстоятельства жизни, психология, здоровье. Кнышев был хорошим судьёй.

Что ж говорить об этих двоих, тут была и война, и лагерь… Перед заседанием Кнышев ещё раз перелистал дело. Иванов, Петров, Сидоров — имена подобрались как нарочно! Несть им числа, подумал, русским страдательным фамилиям. Истец Сидоров: тридцать четвёртого года (ровесник!), неработающий пенсионер, образование высшее, занимал ответственные посты, состоял в партии. Кнышев усмехнулся: процесс обещал стать «политическим». Он хорошо знал Нечаеву, не раз принимал от неё дела и доводил их до приговора, восхищался мужской статью её «следовательского характера», не говоря о том, что ещё и любовался некоторыми сугубо женскими победительными чертами. Следователь Нечаева годилась судье в дочери, хотя он отнюдь не чувствовал себя стариком.

К удивлению своему Кнышев увидел Нечаеву сидящей в зале, когда вышел в сопровождении секретаря и занял место за длинным столом, покрытым зелёной тяжёлой скатертью. Истец, ответчики и два свидетеля были здесь же, сидели группками в окружении то ли родственников, то ли просто любопытных, — в тех никогда не было недостатка: известно, суд — первейшее зрелище, нигде не являет себя с такой очевидностью трагическая подоплёка жизни. Судья зачитал исковое заявление и приступил к опросу.

Истец был краток, ответчики не отпирались. Первым говорил Иванов. Он подтвердил, что им была произнесена фраза, которую истец в качестве аргумента обвинения (будто мало побоев) привёл в доказательство, как он выразился, нетривиальности дела и для вящей характеристики хулиганов. («Мы четыре года молились в лагере, чтобы Гитлер Сталина разгромил».) Обвиняемый Иванов, восьмидесятилетний старик с внешностью отощавшего за зиму больного медведя повторил свои слова со вкусом, как бы вслушиваясь в необычное звучание голоса, редко им используемого для произнесения таких длинных фраз и, что самое важное, с такой непререкаемой убеждённостью. После чего добавил: истец Сидоров обозвал его за это фашистом. «За фашиста и получил» — заключил Иванов и тяжело опустился в кресло, неуклюже вытянув перед собой негнущуюся ногу.

Взаимные оскорбления, в сущности, к делу не относились, но фраза была интересна сама по себе, содержала нечто на первый взгляд странное, может быть, даже способное шокировать молодое ухо (полноте, усмехнулся про себя Кнышев, что там способно шокировать молодые уши!) но и в то же время мысль, пожалуй, не новую и уж во всяком случае имеющую право быть обсуждённой. Не в суде, конечно. Кнышеву вспомнилась другая фраза из Шаламова: новость может быть только хорошей. На Колыме не могло быть плохих новостей — даже если бы они касались военных поражений.

Кнышев поймал себя на мысли, что процесс действительно рискует стать «политическим», если продолжать вдаваться в подробности ссоры. С настоящими политическими процессами у него были свои счёты. Но что поделаешь, политика — современный рок (казал кто-то из великих лет сто назад; увы, положение не меняется, подумал судья.) Почему Гитлеру было бы не воцариться в Кремле и тем положить начало новой династии русских правителей? На этот риторический вопрос, никем вслух не произнесенный, однако словно бы повисший в неловкой паузе, которые случаются иногда в судах от шокирующих подробностей дела, — на него отреагировал сам истец-пострадавший, воскликнув с места: «Они пьяные были!» На что обвиняемые согласно закивали, как бы списывая кощунственность устного ивановского деяния, по сложившейся на Руси традиции перекладывая на коварный алкоголь. А медведеобразный Иванов прохрипел вдобавок: «Выпимши были по случаю праздника». И добавил, секунду помедлив: «Дня Победы».

Судья Кнышев не удержался от саркастического замечания:

— Разве для вас это праздник?

Обвиняемый Иванов, видимо, исчерпавший запас голосовых данных, снова энергично кивнул в ответ. Судья же отметил про себя с досадой, что втягивается в какой-то ненужный спор, Хотел ещё добавить, мол, «фашист» — не оскорбление, да вовремя удержался. Пьяная драка. Право, такое могло случиться только в России. Пьяная драка с историческим подтекстом. Недаром сказано: современность — это проявление Истории до седьмого колена. Ещё несколько вопросов Петрову, и можно закрывать заседание. Всё ясно.

Петров, похоже, и сейчас был пьян. Нет, не пьян, конечно, — «выпимши». На просьбу судьи рассказать о мотивах преступления (соответствующая статья УК предусматривала смягчающие вину обстоятельства) Петров будто нехотя встал, опираясь на плечо соседа-подельника Иванова, с минуту переминался, ища позицию для нетвёрдо стоящих ног, и начал рассказывать. И рассказал следующее.

Он, сказал маленький тщедушный Петров, хоть и в лагере не был и не молился, как его друг Иванов, за Гитлера, а, напротив, с этим самым фашистом воевал в танковых войсках, тем не менее присоединяется к Иванову относительно взглядов того на исторический процесс. Он не отрицает своей вины, однако просит уважаемого судью учесть факт оскорбления его Сидоровым с помощью слов «гад», «мерзавец» и «сволочь», что могут подтвердить уважаемые свидетели. (Свидетели согласно кивают.) Только теперь стало понятно ему, Петрову, какую ошибку он совершил, воюя в танковых войсках, а не перейдя на сторону генерала Власова в сорок пятом, когда тот против них стоял со своими хлопцами из Российской Освободительной Армии. И совсем даже «власовца», в каковые зачислил его Сидоров, не считает оскорблением, а, паче того, скорбит и совестью мучится до сих пор за грех, который на душу принял в том давнем сорок пятом, прости Господи. (Петров крестится.)

Судья Кнышев хотел бы прервать Петрова, но как прервёшь? Последнее слово обвиняемого — это святое. Тем временем тот вытягивает из кармана откупоренную бутылку пива и делает несколько глотков, далеко запрокинув голову, отчего смешно прыгает небритый чёрный кадык. Совсем уже наглость, но судья молчит. Все молчат. Даже истец. Следователь Нечаева на последнем ряду сидит, низко опустив голову в ладони, так, что лица не видно, только две тёмные блестящие пряди падают вниз, охватывая предплечья. В конце этой вынужденной паузы Иванов протягивает, не вставая, длинную руку-корягу и отбирает у Петрова бутылку. Тот просит прощения «уважаемого суда» и продолжает рассказ. Чувствуется, что речь идёт о сокровенном. Человек должен высказаться. Важней всякого суда суд собственной совести. Судья молчит. Исповедь продолжается.

Он не станет долго рассказывать, говорит Петров, как однажды наткнулись на власовскую засаду и потеряли два танка вместе с бойцами, мир праху их (крестится), сгорев заживо, и как всех потом перебили, а одного поймали живого, молодого парнишку, лет восемнадцати, но злого, говорят, когда его особисты допрашивали, он укусил одного. Приговорили, конечно. А придумали не просто, не расстрелять, а раздавить танком. Ну и досталось, конечно, ему, Петрову. (Крестится.) А вот как. Вбили два кола на обочине и меж них растянули человека за руки, за ноги, в струну. (Петров на секунду умолкает, тянется к бутылке у Иванова в руке, но тот отстраняется.) Ладно, привязали и привязали. А никто из роты не хочет, давить не хочет. Смершевец разозлился, говорит командиру — под трибунал пойдёшь. Ну и тот приказал… (Крестится.) Парень лежал на спине и смотрел в небо. А колонна шла мимо. Петров не помнит уже, сколько раз умирал приговорённый до него, Петрова, пока тот не отвернул чуть вправо и прошёлся гусеницей по мягкому. (Крестится.)

Для судьи первейшее дело — пресекать ненужные, не относящиеся к делу излияния. Но Кнышев молчит. Политический процесс — дело тонкое, он-то знает это лучше других. Иногда ведь такого наговорят на себя!

Петрову удаётся всё-таки отобрать у подельника недопитую бутылку и сделать ещё несколько больших глотков.

Теперь-то он окончательно уверился, продолжает Петров, что мир устроен по-божески, а если его, Петрова, спросят — почему, то он скажет: потому что в мире существует возмездие. И оно настигло его на старости лет. Он просит уважаемый суд дать ему срок заключения по всей строгости закона. (Умолкает.)

Здесь чего-то не хватало, был какой-то провал, отсутствие логики, так что даже вместо того чтобы перейти к заключительной части и объявить перерыв и уйти в совещательную комнату, судья вопреки самому себе задаёт вопрос:

— О каком возмездии вы говорите? Если мы и подвергнем вас наказанию — а мы это непременно сделаем, — то не за ваши фронтовые подвиги, в кавычках, а за хулиганство. Тогда вы выполняли приказ командира, за то спроса нет,

В знак отрицания последнего старик Петров энергично трясёт головой. Это движение длится так долго, что, похоже, перешло в тик, унять который сможет лишь некое действие, предпринятое для того с целью. Например, грозный окрик судьи.

Но судья молчит. Он задал вопрос и ждёт ответа. Кажется, он спросил что-то о «возмездии».

Наконец обвиняемый успокаивается, пляску святого Витта пересиливает решимость договорить сегодня всё до конца. Слабое воздействие этанола привело в норму расшатанные нервы, приподняло упавший дух. В зальчике снова начинает разноситься старческий дребезжащий тенорок.

Он, говорит Петров, не хотел сначала — не хотел оправдываться, потому что настоящее, божеское возмездие, божья кара, его настигла уже, но могут подумать, что он ищет снисхождения за ним, свершившимся, потому что оно и впрямь жестоко. Нет, он не ищет. Готов отвечать и просит судить по всей строгости.

Далее Петров рассказывает как неплохо в общем-то сложилась его послевоенная жизнь. Вернулся в свою Марьину Рону, женился, родилась дочь. Работал наладчиком на «Станколите». Появились внуки — девочка, затем мальчик. Получили новую квартиру. Не богатели, но и не бедствовали. Дочка институт закончила, ещё до того, как вышла замуж. (В этом месте рассказа Кнышев подумал: стихийным бедствиям свойственно обрушиваться на наши головы, когда мы наверху блаженства. К месту подумал.) А дальше, продолжал Петров, пошло всё наперекосяк. В шестьдесят с небольшим умерла от рака жена, дочка разошлась с мужем, а внука забрали в армию. Это бы всё ничего, дело житейское, он хоть и любил жену, и горевал, но держался, не пил почти, хотя друзья и все пьющие. (Поворачивается, смотрит на подельника Иванова сверху вниз, тот сидит сгорбившись, вобрав голову в плечи.) Дочка другого найдёт, молодая ещё, красивая. Внучка и вовсе артистка будет, в цирковом училище, в Измайлове учится. А что армия? Послужит внук и вернётся, думал, парень послужить должен, говорят ведь, «школа жизни». (Судья Кнышев почувствовал, как по спине у него пробежал холодок — он уже знал.) А внука отправили в Чечню и там убили. (Последнюю фразу старик произносит прерывающимся голосом, достаёт платок, громко сморкается.)

Теперь судья Кнышев окончательно понял свою ошибку. А может и не ошибку? Процесс-то оказал себя воистину политическим.

— Обвиняемый, вы закончили? — торопит судья.

Ещё немного и он закончит, не сразу откликается Петров. В сущности, он уже всё сказал, остались подробности, с которыми он хотел бы ознакомить уважаемый суд. Он сказал им (говорит Петров, по всему, не желая, не имея сил выговорить имя этого человека), что они победили. Наглая ложь, утверждает Петров. (И здесь эта звучащая речь приобретает почти неправдоподобную, по сравнению с обликом говорящего и всем предыдущим, правильность, едва ли не вдохновенность, возможно, питаемую ненавистью.) Наглая ложь, повторяет он, потому что победить в этой войне нельзя. Нельзя победить народ, взявший оружие, даже если стреляет лишь каждый десятый, потому что каждый двадцатый — ребёнок, и он будет стрелять всю жизнь, пока его не затравят, как Хаджи Мурата. (Читайте классиков, сказал сам себе судья Кнышев в этом месте нечаянной проповеди.)

Внука, продолжает Петров, забрали весной девяносто третьего и сделали десантником. Он служил в Рязани. Они с дочкой часто ему звонили, вызывали на переговорную. Последний раз говорили двадцать восьмого ноября девяносто четвёртого. А двадцать девятого самолётами полк перебросили в Чечню. Первого января он штурмовал Грозный. Если это можно так назвать. Он, Петров, штурмовал Берлин и знает, как это делается. Сначала надо уничтожить город. Потому что город не уничтоженный стреляет из каждого окна. Это надо было бы знать отцам-командирам. Но откуда им знать? Они полагают, верно, что многая знания — многая печали. А зачем печалиться? Ведь не их сыновья и внуки идут в бой за неправое дело. И гибнут. Как его внук. Из двенадцати экипажа БМД в живых двое. За что? За ради чего?

Риторический вопрос требует паузы. И она длится ненарушимая. Так долго, что всем становится немного не по себе, в особенности судье Кнышеву, пустившему на самотёк уголовный процесс, обернув его «политическим». Но судья молчит. У него свои счёты с русскими политическими процессами. Воцарившуюся тишину нарушает глухой удар — это старик Иванов уронил на пол пустую бутылку. Она прокатывается под креслами переднего — пустого — ряда и замирает перед судейским столом. Но судья продолжает молчать,

Когда вновь раздаётся голос Петрова, кажется, что все с облегчением вздыхают. Потворствуемый странным судьёй, Петров переходит к последней части своего драматического повествования — подробностям. Он рассказывает, как искал тело погибшего внука. По сведениям военных тот числился пропавшим без вести.

Его дочь, говорит Петров, не поехала с ним и правильно сделала. Он прошёл войну, видел много смертей, но того, что увидел там, в Ростове, не приведи бог никому. Трупы свозили на территорию госпиталя и раскладывали в вагонах и палатках, как товар на продажу. Там их было не меньше тысячи. Многих уже было не опознать. Обглоданные собаками, разорванные на куски, обгоревшие. И сквозь эту страшную живодёрню шли матери и отцы в надежде найти своего сына по одним только им известным приметам — родинкам, ногтям, зубам, шрамикам, полученным по неосторожности в детстве. Он нашёл внука в самой дальней палатке, на бирке была другая фамилия. Слава Богу, его легко было узнать.

И вот теперь он, Петров, хочет спросить уважаемого судью, много ли им было резону побеждать в той давней войне и не правильней было бы сразу перейти на сторону генерала Власова и побороться за освобождение России от коммунистов, до сих пор по невежеству и садистским наклонностям вгоняющим в гроб поколение за поколением? Он, Петров, конечно, и не надеется получить ответ. Он его и сам знает. И знает, за что покарал его бог. Он покарал его за того раздавленного им парня-власовца. (Умолкает, садится.)

Судья Кнышев готов подвести итог, но старик Петров снова вскакивает с места и просит добавить «два слова». Не дожидаясь согласия судьи, сразу же начинает говорить, странным образом впадая опять в косноязычие.

— Гражданин судья, я маленько зашибать начал, после как внука похоронили, а что мне теперь — одна радость, на Руси испокон веку с горя пьют-заливают. Не оправдание, конечно, только этого Сидорова мы побили по пьяному делу, прошу учесть, а с пьяного какой спрос? Дочка мне говорит не пей, козлёночком станешь, а я всё равно пью и буду пить, имею право, пенсию получаю, иногда подработаю где, по сантехнике. Я, когда пьяный, плохой бываю, буйный, всё мне кажется кругом филера подглядывают, а этот Сидоров — точно бывший осведомитель. Друга вот моего фашистом назвал (кладёт руку на плечо Иванова, тот горестно кивает) а кто фашист? Кто продержал его в заключении ни за что, ни про что семнадцать лет, в лагере, ноги вот лишил, отморозив? Кто? Вот они фашисты и есть. А Гитлер был не дурак, умный был, красную заразу за версту чуял. Да вот маленько не рассчитал, не учёл морозов. Мне дочка говорит — не пей, посажу, донял будто я их, мы живём вместе, внучка ещё. Я знаю, она хочет мужа нового привести, дочка то есть, имеет право, а что я — мешаю? У меня комната своя, запирается, я в их дела не лезу как внука похоронили, питаюсь отдельно. Так теперь она замыслила комнату отобрать, вот и состряпала дельце. А, дочка, прав я?

К удивлению присутствующих, Петров адресует вопрос не к кому как к следователю Нечаевой, сидящей одиноко в дальнем углу зальчика. Все взоры устремляются теперь к ней; судья Кнышев готов вмешаться, ему не нужны больше ничьи свидетельства, следствие окончено, суду всё ясно.

Но судья молчит.

Следователь Нечаева, полтора года назад похоронившая сына и после этого продолжившая жить и затеявшая дело против собственного отца (хотя наверняка могла бы замять, подумал Кнышев — и не только он один), и даже не отказавшаяся от устройства своих любовных делишек (подумали многие) — эта женщина во мгновение стала для всех присутствующих острой, притягательной загадкой, каждый ставил себя на ее место, пытался удержаться на нём, но неизменно соскальзывал в пустоту непредставимого, невчуствуемого — и отказывался от попытки. Отгадка же оказалась проста и понятна. Следователь Нечаева, она же осиротевшая мать и дочь-предательница, попросила слова, вышла к судейскому столу и сказала следующее.

Она подтверждает всё, что было сказано обвиняемым Петровым, он же её родной отец, он же дед, потерявший внука, не подтверждает лишь одного — будто зарится на комнату. Она не нужна ей, только покой нужен, чтобы — не забыть, нет — простить, и любовь — чтобы жить. И нет здесь никаких загадок. Тяжело потерять сына, да, тяжело, так тяжело, что и не сказать словами. Но когда горе становится предлогом для беспробудного пьянства, как это случилось у них в семье, то горе не изживается, время не возвращает к жизни, а умножает печаль. Пусть думают о ней, что хотят, но она не собирается замазывать ничьей вины, даже если та легла на её собственного отца-пьяницу, напротив, может быть то, что случилось, заставит его понять, осознать тупик, в котором он оказался. Она не хотела бы лишить его свободы, он и без того потерял слишком многое, но меры принудительного лечения здесь просто необходимы.

И уж если на то пошло, сказала дальше следователь Нечаева, и процесс этот уголовный пропитался политическим тлетворным душком, то и она добавит. (Судья Кнышев даже хмыкнул беззвучно от этой уместной, должен признать он был, инвективы.) И вот что скажет: она была категорически против, когда сын однажды перед призывом спросил её мнение о воздушно-десантных войсках — он хотел быть только десантником. Она и сейчас не преминет заявить: ВДВ — это скопище профессиональных убийц, её мутит от всех этих штучек с разбиванием лбами кирпичей и членовредительством, а камуфляж вызывает зубную боль. Однако сын её не послушал. Тогда она взяла с него клятву: если случится чей-то безумный приказ «на усмирение непокорных», он откажется его выполнить, нарушит присягу. Ибо есть только одна истинная присяга — перед своей совестью. То есть — перед Богом. Но сын её не послушал и на этот раз, нарушил клятву, из страха перед законом или из предательского чувства солидарности, — она не знает. Он вошёл вместе с другими рейнджерами в чрево живого города, чтобы взорвать его изнутри, но город оказался сильней.

Она, сказала в заключение следователь Нечаева, не прокляла сына, потому что всего лишь слабая женщина. Но когда отец — дед — поехал его искать, она не последовала за ним. Она сочла и продолжает считать более справедливым, если бы её сын остался лежать там, в одной из братских могил, вместе с другими неопознанными, тогда она, мать, вместе со всеми осиротевшими матерями, ежегодно бы отправлялась туда, чтобы поклониться сыновнему гробу и покаяться в невольном грехе, и попросить прощения. Могут спросить: в чём он — этот материнский грех, где вина? Разве мать отвечает за грехи детей своих? (Сын за отца не отвечает, — припомнилось Кнышеву, судье. Не к месту припомнилось.) Разве женщина не сопричастна всему живому на земле, когда вынашивает и рожает ребёнка? Разве не поклонялись древние Великой Матери? Всё так. Но если наша хвалёная Культура — с большой буквы, хотя того не заслуживает — приносит в жертву детей своих в пароксизме неудержимой некрофилии, если она такова, если мальчики, даже не став мужчинами, прежде научаются убивать, то мы не имеем права рожать детей. Не имеем права любить. Любовь, таким образом, в обиталище государства-монстра, на тонком льду псевдокультуры — такая любовь — грех.

Когда бы усилиями нашей раскаявшейся Науки, добавила ещё следователь Нечаева, женщины научились бы рождать только женщин, и количество мужчин сократилось бы до предела, за которым войны стали бы невозможны, потому что некому их вести, — вот тогда в лоне возрождённого матриархата мы бы вновь обрели право на любовь неподконтрольную, свободную от ограничений. Но никак не раньше. Она не отреклась от сына, в чём упрекает её отец, она только хотела быть в единении с матерями, чьи сыновья остались лежать в земле, которая не хотела им отдаться. Но отец вправе был поступить по-своему, он поехал туда один и нашёл тело их мальчика, и привёз его, и ей, матери, пришлось пройти через позор погребения.

— Ты не мать! — визгливо выкрикнул обвиняемый Петров в этом месте прокурорской речи, адресованной — кому? Самому господу богу, подумал судья Кнышев, пустивший на самотёк уголовный процесс. А старик Иванов потянулся огромной лапой и запечатал рот подельника своего Петрова — во избежание неприличных слов, могущих сорваться у того в приступе гнева. Судья же поймал себя на том, что ждёт продолжения, — не потому, что оттягивал вынесение приговора, а лишь по той простой причине, что самым неприличным образом, открыто любовался Нечаевой, как любуются в театре трагическими актрисами. Суд — всегда театр. Только смерть разгуливает на его подмостках с настоящей, не игрушечной косой. Красота же, как и в жизни, неизреченна.

Но продолжения не последовало, Кнышев закрыл заседание, и суд удалился в совещательную комнату. Стакан крепкого чая без сахара вернул судье ощущение реальности. Подкреплённое уголовным кодексом, оно легко укладывало приговор в раму известной статьи о хулиганстве, но… процесс-то был политическим! А с политическими процессами у судьи были свои счёты. Бог миловал, не пришлось никого судить за «распространение заведомо лживых измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй». (Язык этой формулы ему всегда импонировал благородством своих корней, особенно словечко «заведомо» — ответчик был заведомо осуждён. Вот чем отличается политический процесс от уголовного: ты заведомо виновен и пощады не жди. Никаких адвокатов, никаких кассаций, дело закончить в десятидневный срок, приговор привести в исполнение немедленно.) Судья Кнышев был потомственным юристом, его отец, прокурор М., сподвижник Вышинского, сочинил едва ли не самый беззаконный в истории «Закон от I декабря 1934 года», Кнышева не то чтобы мучила совесть — сын, как известно, за отца не отвечает, — это и не было любопытство в общепринятом понимании; здесь таилась для него острейшая психологическая загадка: что чувствуешь, вынося безвинному смертный приговор? Он хорошо помнил отца, хотя тот умер, едва перешагнув шестьдесят, помнил большие мягкие руки, негромкий голос, красивые, опушённые длинными ресницами глаза; отец никогда не наказывал его в детстве, даже за проступки серьёзные, как, например, по неосторожности разбитое блюдо из дорогого сервиза, едва не устроенный пожар в их новой квартире, куда они переехали из старого марьинорощинского дома весной сорок первого. Кнышев мог бы припомнить многое в подтверждение тихой незлобивости отца, весёлого нрава, деловитой заботы о семье. Привязанности к отцу Кнышев был во многом обязан выбором поприща. Немаловажным сталось и то, что профессор М. преподавал после войны в Юридическом институте. Будущий судья, впрочем, не нуждался в протекции, окончил школу с золотой медалью и был принят без экзаменов. Лекции по истории права читал отец. Кнышев помнил, как ломилась аудитория от студенческой братии, жаждущей услышать маститого учёного. И тот не обманывал ожиданий, восхищая глубиной эрудиции и ораторским недюжинным мастерством. Сталинский стипендиат М., любящий сын, гордость и надежда отца, впервые заподозрил неладное после ошеломительных разоблачений 56-го года. Незыблемая, казалось, профессорская карьера внезапно дала трещину под ударом жестокого недуга — мозгового кровоизлияния, а затем и вовсе сломалась: едва оправившись от болезни, отец оставил кафедру и ушёл на пенсию в возрасте шестидесяти двух лет. Через год он умер от повторного удара. Студент М. был на четвёртом курсе.

По институту ползли слухи. Пришёл новый ректор. Ещё несколько профессоров подали в отставку. Один из них, старый друг семьи М., незадолго до своего ухода однажды встретив будущего юриста в коридоре, отвёл его в сторону и дал совет, до глубины души потрясший впечатлительного юношу: опальный покровитель сказал тогда, что если сын его друга всё-таки намерен сделать юридическую карьеру, то ему лучше было бы сменить фамилию — взять, например, фамилию матери. И попросил не задавать вопросов. Ввиду шока реципиент вопросов не задавал, но совету последовал, будучи по природе человеком благоразумным и в одночасье уверовав в серьёзность сложившейся ситуации. Мать, по всему, ничуть не была удивлена желанием сына, не возражала, и вскоре странная перемена благополучно свершилась.

Она и впрямь была странной, потому что предстояло ещё многое выяснить, хотя в общем-то было ясно: за громкими именами, берущими начало в тридцатых годах, тянется тёмный шлейф. Кнышев предпринял «частное расследование» в юридических архивах и вскоре установил с ужасающей непреложностью — да, это он, отец, главный прокурор Москвы М. явился автором чудовищного «Закона от 1-го декабря 1934 года».

Что может испытать молодой человек, на которого изливается внезапно река крови, отверстая рукой, чья нежность живёт в памяти вместе с чувством успокоения, защищённости и незыблемой правоты? Слабого она снесёт в пустоту неверия, или сгустится болезненным душевным мраком, или побудит замаливать смертный грех до конца оставшихся дней. Сильный же постарается понять. Ибо от понимания до прощения всего один небольшой, хотя и трудный шаг. Не найдя сил сразу отказаться от служения распутной Фемиде, молодой Кнышев дал себе клятву всегда и везде отличать подлинное лицо богини от масок её изобретательных двойников. Это была непростая задача. Адвокат, прокурор, судья, на всех ступеньках карьеры Кнышев неизменно пользовался репутацией человека честного, бескомпромиссного, не идущего в поводу конъюнктуры. Его послужной список был отмечен несколькими громкими уголовными делами, но ни разу он не дал себя втянуть в процесс политический.

Он начал диктовать приговор. Секретарь, немногословная дама средних лет, молниеносно прошлась по «шапке» и замерла в ожидании. (Вылитая Фемида, неудачно пошутил он однажды в её присутствии, чем навлёк на себя явную укоризну. Работники судов в силу специфики труда часто утрачивают чувство юмора. Кажется, он добавил что-то совсем уж неудобоваримое касательно повязки на глазах, которая бы сделала сходство ещё большим. Такое нельзя говорить даме, систематически вопрошающей о состоянии своих отретушированных глаз перед карманным зеркальцем. Кнышев понял свою ошибку, но поздно — несколько лет совместной работы не смогли растопить ледок, схватившийся в озерце женского тщеславия. Не исключено, что столь им ценимое немногословие помощницы было творением его собственных рук.) Неписаный кодекс чести исключал даже намёк на какие-либо советы, подсказки или комментарии секретаря при вынесении приговора. Грохот электрической пишущей машинки отдался болью в ушах; Кнышев давно мечтал о компьютере, но можно ли требовать такого подарка от русской юстиции? Он было начал диктовать, однако что-то мешало — недодуманное, незримое, — так мешает дышать невидимо растворённый в воздухе угар, подспудно тлеющая болезнь, ощущение смертельной опасности. Внезапно разболелась голова. Невротическая реакция на затруднение, подумал Кнышев, бессознательное стремление уйти от решения проблемы. С ним это бывало в особо трудных случаях, когда вина подсудимого не казалась доказанной с абсолютностью. Но ведь сегодня-то всё ясно, не стоит выеденного яйца. Если бы не «аранжировка», то и не о чем думать. Ему нравился этот адлеровский термин. Как часто преступление при ближайшем анализе оказывалось аранжировкой одной из тем глубинной психологии одиночества, страха, секса. Сегодняшний процесс был аранжирован политикой.

Он попросил секретаршу вставить чистый лист и продиктовал заявление об уходе. Мотивировками были выдвинуты пенсионный возраст и здоровье. Здесь он не кривил душой — чем как не пошатнувшимся здоровьем объяснялись участившиеся головные боли? После каждого разбирательства он едва добирался до постели. За последний год — восемь больничных листов, пять отложенных по вине его нездоровья заседаний. Не слишком ли много?

Секретарша хранила каменное молчание. Он подписал заявление и вернул ей с просьбой передать по инстанции. Руководство, знал, давно ждёт от него подобного шага. Но эта далеко зашедшая сдержанность помощницы неприятно кольнула. Неприязнь неприязнью, а ведь можно было как-то и выразить своё отношение. Впрочем, это могло быть формой протеста. Только — против чего? Его ли намерения уйти в отставку или предвидимого решения по делу? Знает ли она о его юридической родословной? Ему всегда казалось, будто вокруг перешёптываются по поводу его «плохой наследственности».

Он. подошёл к окну и посмотрел сквозь мутные, давно не мытые стёкла вниз, на столпившиеся под старыми тополями покинутые, ждущие сноса деревянные домишки времён старых мещансках улиц. Груда почерневшего от времени дерева пряталась в  изумрудной повети молодой листвы. Он попытался открыть окно, чтобы впустить в душное помещение толику застоявшейся под деревьями ночной прохлады. Засохшая масляная краска, вероятно, вкупе с неизбывной судейской рутиной воспротивилась такой неожиданной агрессии. Кнышев подёргал раму и отступился. Головная боль усилилась. Он подумал, что эта июньская, пришедшая не ко времени жара губительна для его сердца, изношенного грузом ответственности и разочарований. Судьи кончают тем, что начинают презирать весь род человеческий. Печальный конец, иногда это презрение перетекает в самую настоящую ненависть. Тогда рождаются такие законы, как «от Первого декабря». Может быть, в этом и весь секрет? Начинаешь судить и постепенно впадаешь в ярость. И далее судишь не потому, что ненавидишь пороки, а привыкаешь ненавидеть, потому что судишь. Не судите да не возненавидите — вот как должно бы сказаться в евангелии от бихевиоризма. Если хочешь быть здоров — закаляйся. Позабудь про докторов, водой холодной обливайся. Откуда это? Холодной воды. Надо выпить холодной воды. А лучше бы холодного пива. Но холодильник пуст. Его попросту нет здесь. Советская юстиция не может себе позволить такую роскошь. Голова как перегретый паровой котёл. Начинаем. Попрошу занять своё место. Вы уже на месте? Тогда начнём. Шапку. И как вам это понравилось? — два плебея без роду без племени ратуют за свержение советской власти. Работник МВД призывает к неисполнению долга, к неповиновению! Если хочешь быть здоров — закаляйся. А что это там звенит? Колокольчик председателя? Нет, моя милая, это звенит, сказано поэтом, коса смерти. А другой почему-то назвал это орудие — оружие — возмездия, чем бы вы думали? — серпом! Есть жнец, смертью зовётся он… помните? Нет. Ничего вы не помните. Где вы учились, кто вас воспитывал? А помните, был такой романс: «Вы всё, конечно, помните…»? Ну вот, наконец-то, хоть это… Итак, начнём. Пишущая машинка — вот наше оружие возмездия, наш ядерный чемоданчик. Нажимаем на кнопочки — и мир летит в тартарары. Туда ему и дорога. Но прежде отправим в ад этих двоих, которые там, в коридоре, ждут воцарения Гитлера в Кремле. Какая наглость! Заявить о таком во всеуслышание! И как небо не обрушилось на их головы? Ну ничего, я им создам уют, они квартиры живо обменяют. Из рая в рай обратной нет дороги. Нож гильотины падает свистя. Помните? Вы всё, конечно, помните…

К тому что происходило сейчас на её глазах, она давно была готова. На её памяти это был второй приступ, но тогда судья Кнышев ещё сохранял ясность мысли. Если бы не нанесенное ей оскорбление, о котором, вероятно, тут же забыл, он вполне владел собой и, по всему, самостоятельно справился с недугом, теперь снова овладевавшим его сознанием. Он диктовал:

«… в соответствии со статьёй… приговорить к высшей мере наказания — расстрелу».

Она вынула напечатанный лист и подала ему на подпись. Он подписал не читая. Так, должно быть, подписывали в те годы. Заслуженный работник органов, секретарь суда Севастьянова сняла телефонную трубку и набрала номер скорой психиатрической помощи. Она была переведена в этот заштатный райсуд из архива КГБ, откуда уволилась в чине майора при сокращении штатов; она многое знала и многое умела. Разумеется, знала она и биографию своего патрона — его досье было чрезвычайно интересным. Она привыкла ничему не удивляться. Да и что удивительного? — кто знает, какие болезни произрастают в детской спальне, за дверью которой шепчутся твои перепуганные родители или, тем паче, мать отмывает кровавые пятна на одежде палача-отца. Секретарь суда Севастьянова приблизилась к судье Кнышеву — тот сидел на стуле у замурованного окна, уронив на грудь голову с венчиком седых волос вокруг пожелтевшей лысины с пятнами липофусцина, — взяла его за руку и легко потянула вверх. Надо было огласить приговор, чтобы отрезать обратный путь канительной Фемиде. Кнышев покорно встал и последовал за помощницей в зал заседаний. Таблетка треоксазина, которую она дала ему вместе со стаканом воды перед тем как он расписался на документе, должна была оказать короткое действие в ближайшие пятнадцать минут — блокировать углубляющуюся прострацию. За это время он прочитает текст приговора. Секретарь суда Севастьянова прошла в молодости хорошую выучку.

Все были на местах — подсудимые, свидетели, истец. Не было только следователя Нечаевой, бывшей сослуживицы, старой подруги, зачем-то затеявшей эту никчёмную тяжбу с собственным отцом. Секретарь суда Севастьянова не одобряла её. Но что поделаешь, гражданская война разводит не только друзей. И брат идёт на брата. И все против всех.

Когда судья Кнышев, запинаясь, дочитал приговор неузнаваемо потускневшим, металлическим голосом, в комнату вошли санитары.

Обвиняемые приговаривались к символическому штрафу в один рубль каждый.

Неудовлетворённый истец подал кассационную жалобу в городской суд.

 

ВИКТОР ГУСЕВ-РОЩИНЕЦ

Печатается в авторской редакции

Графика Давида Беккера

 

 

 

Елена Ананьева. Терем терм

Вчера праздновали День Святой Елены на чудо-причале Елены Кукловой. Мастер художественного слова Одесской филармонии, да, кто не знает!… И ее душу, романтичность. Сидели рядом и, чаще, рука в руку. Родственные души. Как здорово, что мы нашлись и побывала в таком тонком кругу интеллектуалов.

Вместе с благодарностью  и песенкой с посвящением Елене, дарю пару минут нашего там… В Германии. Это алаверды — от нашего стола… продолжением баек и хорошего настроения.

А вчера звучали новые юморески, байки, чтение страниц моей книги с главами из  романа «Код стойкости» и его документальных тетрадей, так названных мною «Золотого сечения» — дневников жизни. Рада, что  познакомилась с удивительными личностями Одессы, о которых, вероятно, еще придет сказ.

Стоит отъехать немного дальше от места проживания и всё кажется совсем иначе. Однако, скоро возвращаться назад и чудо-месяц пролетает и тает.

Терем терм

Юмореска

 

Утром раздался звонок:

— Давай вместе в термы! – неожиданно позвонила Соня.

— Это же чудо!

Только слышала еще на курсах немецкого языка о таковых, но еще не побывала.

— Машина есть и поедем, — подруга всегда идет-едет навстречу. Ей тоже ведь нужна компания.

— Сегодня можно платить за три часа, а быть четыре, знаешь, — выкладывает последний, решающий аргумент. Час в подарок, это класс!

— Откуда мне знать, я там еще не была.

— Значит нада, — парировала тут же хохотушка петербурженка.

Недолго думая, соглашаюсь. Хотя предложение среди бела дня куда-то вдруг ехать застало врасплох.

…И вот перейдя китайский дворик с каменными икебанами и декоративными деревцами: красными, будто игрушечными кленами, раскидистыми кустами, украшенными сережками ягод, будто новогодняя елка, декоративные ручейки, красные мостики в тон осенне-зимней природе, создало картинку райского уголка.

В самом фойе, от кафе и магазинчиков, скульптор в рост будды и его дочери —  восточных идолов, настраивает на лад вечности. Медитаций. Очищения тела и души.

Все необыкновенно сверкает и просится не только на бумагу, а и в фото, но это-то запрещено. Везде таблички: мобильный и красная черта мимо, как элементы

декора. Здесь по-нашему – баня, сауны, а это сами понимаете…

Быстро пройдя процедуру оплаты со скидкой, получила желтый жетон. Словно желтую карточку игрока на футбольном поле?! Да, время пошло! Часы терм! Это – святая святых всюду здесь. Не терять и не передавать. Привязать потом к руке или ноге. На шею, как жетон на собачьей выставке. Не потерять! Ни-ни-ни!  Это понятно. О чем речь?!

Через заграды автомата, кинув желтую святыню в прорезь, не желая даже расставаться с нею и боясь сразу потерять, дождалась появления, как ясна солнышка в ненастье. Получив пропуск в загадочные термы, зажав в руке, двинулась вперед.

Далее еще одна позиция, как в балете, третья, стрелка туда и сюда, как в Одессе говорится только: тудою-сюдою, — оккупирование ящичка с красными, полированными дверцами, с отражающимися удивленно-напряженными лицами еще снующих посетителей.  Кто одеты, кто уже в плавках и купальниках. С полотенцами и пакетами принадлежностей для душа. Сумками и рюкзаками, чемоданчиками на колесиках и портфелями. Словно, известный уже по одной из юморесок, старый питерский профессор, завкафедрой, пришел вместо лекции, а также … публичного дома, куда он ходил вместо фитнеса в тайне от жены, на медитацию в термы. О, какой мог бы быть здесь поворот судьбы сюжета…

Но вот нужно сосредоточиться и действовать быстро и четко. Время же пошло! Ведь в руках заветный желтый жетон. Его потерять никак нельзя. Время тоже не стоит упускать, хоть оно и добавленное.

Соня, подруга, во всем стремительная, учит: вот в прорезь вставишь жетон, когда загрузишь всё в шкафчик, повернешь ручку, — скороговоркой так-, он закроется, потом снимешь вместе с пластиковым браслетом жетон, ну, как обычно.

-Не потеряй и ничего не перепутай, —  и она так быстро переоделась, ведь была уже в купальнике, одетом дома. И помахав ручкой, умотала в полотенце наперевес в вожделенные, загадочно парящие минеральными водами тер…мы.

Мне пришлось начинать сначала, глядя на заветный жетон, желая скорее, осваивать эту «науку»:

Так… вставить в прорезь жетон, раз и вставила… Так все просто!.. Шкафчик открыт…

Да, а как же переодеться? Есть неподалеку раздевалки также за красными дверьми. Пошла их искать. Ох, а жетон. Нужно же его не потерять и пришлось его вынуть вместе с браслетом…

Поиски раздевалки с серебристой картинкой силуэта окончились успешно, правда, на какой-то третьей линии. Ведь там этих банно-«термосовых» шкафчиков значительно больше.

Но находка, оказала плодотворное действие и настроение поднималось, быстро переодеваясь. Купленный новый купальник цвета королевский электрик, с вязанными прошвами, просто обязывал его обмыть. Тренд сезона способствовал тому и, очевидно, главному решению — идти уже с окончанием сезона в бады – купаться. Еще не представляя в полной мере, что это такое, спешила и предвкушала приятное.

Так, наконец-то, купальник на мне, но застежка новая и на спине, как у лифчика, не застегивается… тудою-сюдою, не идет. Не крючочки, а такие две половинки круга, которые нужно совместить, инь и янь купальника, вдеть одну в другую, но как там на спине это сделать?! Смотрю, поворачиваю как они работают, застегиваю, уф, не моя эта забота… начинают падать шлейки, отскакивая от малюсеньких петелек. Их тоже нужно тудою-сюдою вставлять причем сзади. Зажать как-то… Идет борьба с нововведением – трендом сезона по его окончании. Ведь у моря, где он был куплен, одела всего раз, в виду отсутствия времени. Нужны спецправа на умение пользования застежками сзади)) Ну, наконец, осилила…

И вот, вещи в сумке. Теперь к шкафчику. И поторопиться! Соня, наверняка, уже несколько кругов наплавала…  Иду в крайний ряд, вроде там было начало этого восхождения к очищению.

Вешаю вещи в шкафчик, ставлю свою сумку и обувь, также заветный браслет, разве что не гранатовый, а почти цитроновый, с желтым, ромашковым глазком, пытаюсь закрыть, … хм, не получается. Тудою-сюдою, не идет. Ох уж, ведь вот он жетон и прорезь… Все так, как сказано. Вставила вместе с жетоном… пробую еще раз и еще… Нет!  Ларчик не просто и закрывается. Проходящий мужчина подмигнул, потом остановился, пытаясь помочь. Не получилось. Не поворачивается ручка закрывания. Повозившись довольно долго, сказал вызовет мастера и скрылся, как ёжик в тумане.

Да, конечно, приходится уже обращаться. Хотя же ничего не потеряла.

Появляется интересный молодой человек в красной майке и полотенце наперевес. Серьезно так на меня смотрит. Узнаёт в чем проблема: не могу закрыть. Пытался тоже — не идет.

— Чей это шкафчик и вещи, фрау? –  строго.

— Мои вещи, только переоделась и вложила все сюда. — Начала волноваться… Еще заподозрит, что открыла не свой шкафчик и хочу чужие вещи…

Ох, предупреждала же меня Соня… Но не об этом же. Это же мой шкафчик, он же был пустой! И жетон этот желтый не потеряла.

Здесь застежка лифчика на купальнике – тренде сезона — расщелкивается и раскрывается, пружиня. Отскакивая так, что можно поймать обе части впереди. Лифчик держится на бретельках, которые тоже не столь надежны на пластиковых зигзагах, норовящих сняться с петель. Да, вот уж, могут соскочить при малейшем неудачном движении. Замерла, как статуя самофракийская…

Баде-мастер удивляется и произносит, скрывая улыбку:

— Упссс! – прям сюжет для соответствующей передачи с одноименным названием, когда всё, что не получается, разбивается, падает, вызывает смех. Нет, хохот. И его серьезность сменилась милостью. Хохот раскатился по предбаннику.

Посмеявшись, мастер застегнул купальник незадачливой посетительнице, а кто же еще, подруга ведь уже плавает с удовольствием, и переспросил:

— Это ваш шкафчик, фрау? – с теплом в голосе.

— Ну, да…

— А покажите свой браслет? Какой номер?

— Послышалось, гранатовый браслет…

— Как, там есть номер? Мне об этом никто не сказал. Предупредили хранить жетон, как зеницу ока, так храню. Вот он!  Я же первый раз…

Мастер посмотрел на циферки моего счастливого номера, которые не заметила, стоящие рядом с застежкой браслета на трех шлевочках, как для ремешка.

Да кто же знал, что так всё. Об этом никто не предупредил. Хотя понятно, что это техника. Но еще пластиковая, а подумалось, что чип может сам регулировать и открывать любую систему! Заметила, что у меня своя логика и уже ничему не удивляюсь. Это же устаревшая система.

Нужный шкафчик оказался рядом.

Ошибка произошла всего на одно деление, но зато сколько эмоций и новых мимолетных знакомств! Оказалось, ларчик открывается так просто.

…И вот появились, будто Сады Семирамиды термы –  экзотические растения, падающие струи, водопады воды, массажи различного уровня струй, камни будто иных планет, сердоликовые, кварцевые, агатовые сауны, с китайскими, растительными гусами – концентрированными отварами на раскаленные камни и опахалами горячего воздуха в руках гуру искусства ванн. Множество бассейнов с переливающимися водами изумрудов и бирюзы… Десятки бассейнов, джакузи разной температуры и горячие гейзеры, течения воды, несущие тела, холодные, внутренние и на воздухе, будто в старом китайском парке, с ледяной водой, глубокие и мелкие, с джакузи и без, с лежанками, как для морских котиков, лениво развалившихся в разных причудливых положениях…

Таинственные пещерки, под номерами с лежанками для особых посетителей.

Раскладные кресла с управлением положения, хоть вниз головой.

Восточные сказки оживают вокруг расписных столбов, подпирающих своды. Завораживает.

И везде таблички: правила и исключения из них. Красные круги и перечеркивания.

В одну «пещерку», находящуюся рядом с весами(!) –  предметом необходимости здоровой жизни, регулятора диет и настроения многих, забрела в поисках Сони. Куда она то делась? Где- то плавает или нежится под лучами термистых солнц?  Здесь вполне можно экскурсии проводить, столько интересного вокруг.

Присела…  Как из-под земли вырос джин с полотенцем наперевес и сообщил:

— Здесь место, где нужно быть уже без купальника. Видите, табличку?

Через секунду меня отсюда ветром сдуло.

 

Елена Ананьева

Германия — Украина

Картина Елены Фильштинской