Блог

ELENA ANANYEVA/ЕЛЕНА АНАНЬЕВА И СТУДИЯ «АЛЕЛЬ-ЛИК» ПРЕДСТАВЛЯЮТ: МИХАИЛ КРУПНИК. ГОРОД СОКРОВИЩ

 

 Михаил Крупник 

ГОРОД  СОКРОВИЩ 

Мюзикл для детей и взрослых

 

Действующие лица:

 

Золотой Мальчик – посланник свыше

 

Мария – его мама

 

          Дядя Жора – дворник

 

Олигарх – местный богач

 

Ляля – дочь Олигарха

 

         Шахер –

подручные Олигарха

Махер –

 

Цыганка – гадалка-предсказательница

 

Дюк де Ришелье – памятник

 

Дети – помощники дворника, одесские школьники

 

Голос Ангела-Хранителя

 

Моряки, соседи, горничные, «золотая» молодёжь, «инопланетяне»

 

Муз. Номер 1– «Город у моря»

Вновь

Встретил нас бриз морской.

Порт

И шумный поток городской,

Видишь – Чайка над морем парит,

Слышишь – Одесса с тобой говорит!

 

 

Город!

Город солнца, которым мы с детства горды,

Город!

Где весною улыбки цветут и сады.

Раздолье проспектов и двориков старых уют,

Вы слышите, слышите! Как об Одессе куранты поют!

–Ребята, айда на Дерибасовскую в Горосад. Там такой музыкальный фонтан – с ума можно сойти!

– Вы были в нашем оперном? Я не мог оттуда выйти!

Это же, музэй! Мало того, они там еще и поют.

– А слабо по Потёмкинской лестнице на мотоцикле?..

Lady and gentlemen! Welcome to|you are welcome to| Odessa!

Добро пожаловать в Одессу!

 

Город!

Где по улицам гении ходят гурьбой.

Город!

Город, ставший для многих счастливой судьбой!

В родную Одессу ведут все дороги- пути.

В мире Одессы такой никогда не найти!

Такой не найти

 

КАРТИНА ПЕРВАЯ – «ОДЕССКИЙ ДВОР».

 

 

ДВОРНИК.  Сегодня не в силах сдержать я волненье,

Сегодня у нас во дворе пополненье!

У Маши Петровой в десятой квартире

Родился сынок, весом целых четыре,

А может быть, пять золотых килограмма!..

Сейчас из роддома везёт его мама.

Мне срочно пора приниматься за дело…

 

Свистит в свисток. На сцену выбегают дети – помощники дворника.

 

 

 

ДВОРНИК (детям). Орлы, значит так: чтоб кругом всё блестело!

 

Муз. Номер 2– «Дворник и дети»

 

ДВОРНИК.                 Известно даже детворе,

Что дворник главный во дворе.

Я здесь, как настоящий генерал.

Вы сразу впали бы в хандру,

Когда однажды поутру

Я со двора бы мусор не убрал!

Без лишней шумихи

И в стужу, и в зной

Работаю лихо

Своею метлой.

Сегодня – электронный век

Компьютер создал человек,

Ракеты в космосе – как «за здрасьте»!

Роботы различной масти,

Но сказать хочу, что, как ни крути, –

Нашим дворникам замены не найти!

Да, не найти!

Все вместе!

ТАНЕЦ

Недаром люди говорят,

Что чисто там, где не сорят,

А я вдогонку этому скажу:

Сегодня мир, как никогда,

Спасёт лишь только чистота,

И я её в два счёта навожу!

Да!

Я чистоту в два счёта навожу!

 

Муз. Номер 3 – «Рождение»

На сцене –  Мама, Мальчик, соседи, дворник дядя Жора, дети.

 

МАМА.    Сейчас весь мир звучит иначе,

И солнце ярче,

И звонче смех,

Родился мой желанный Мальчик,

Он просто чудо,

Он лучше всех!

ЖОРА.      Сегодня в честь такой удачи

До неба скачет

Вся детвора.

Наш золотой пацан родился,

И сразу влился

В семью двора!

ХОР.         Бывают в жизни чудеса,

Нам помогают небеса,

И расти наш Мальчик будет

Не по дням, а по часам!

МАМА.    В свой звёздный путь пойдёт он смело,

Любое дело

Ему под стать

Он озарён искрой таланта,

Чтоб музыкантом –

Великим стать!

ЖОРА.      И вот, буквально, на глазах

Здесь происходят чудеса,

ХОР.         И  растёт наш чудо- Мальчик

Не по дням, а по часам!

Не по дням, не по дням, а по часам!

Чудеса! Это просто чудеса!

Не по дням, не по дням, а по часам!

Чудеса! Это просто чудеса!

Не по дням, не по дням, а по часам!

Чудеса! Это просто чудеса!

МАМА.                  Сынок, посмотри, у окон все соседи,

Как в опере в ложах, на стульчики сели,

И ждёт от тебя с нетерпением двор,

Чтоб ты нам сыграл…

МАЛЬЧИК.           Что!?

МАМА.                 Этюд «Ля минор»

На скрипке.

 

Дворник достаёт Мальчику скрипку

 

МАМА.                  Её завещал тебе дед,

Поверь мне, цены этой скрипочке нет!

Когда-то играл на ней Дюк Ришелье…

 

МАЛЬЧИК.           Но я не умею…

 

МАМА.                  Все в нашей семье

Умели, а ты будешь лучшим в династии.

Храни, береги её, в ней твоё счастье.

 

Мама уходит.

Незаметно для Мальчика появляется Цыганка. Она подслушивает.

 

МАЛЬЧИК.           Конечно, играть я на скрипке хочу,

Но как научится мне?

 

ГОЛОС АНГЕЛА.        Я научу!

 

МАЛЬЧИК.           Кто «Я?

 

ГОЛОС АНГЕЛА.        Добрый Ангел. Твой верный хранитель.

 

МАЛЬЧИК.           Простите, а что же вы, Ангел, хотите?

 

ГОЛОС АНГЕЛА.        Родился ты, Мальчик, чтоб людям помочь.

 

МАЛЬЧИК.           Я? Как?

 

ГОЛОС АНГЕЛА.        Должен ты в новогоднюю ночь

На скрипке сыграть на бульваре, мой друг,

И вмиг оживёт старый бронзовый Дюк,

Он даст тебе карту, по ней ты найдёшь

Сокровища. Ты меня понял?

МАЛЬЧИК.                    И что ж

Я с ним буду делать?

 

ГОЛОС АНГЕЛА.        Сам должен решить.

Тебе, Мальчик мой, в этом городе жить!

 

МАЛЬЧИК.                    Вы правы, Одессу мне надо узнать.

Пока мама спит, я пойду погулять!

 

Мальчик, взяв скрипку, уходит.

 

ЦЫГАНКА.          Отлично, какая удачная встреча,

Теперь я себя навсегда обеспечу.

Узнала я тайну, а тайны – товар.

С него получу я приличный навар!

 

КАРТИНА ВТОРАЯ – «У ОЛИГАРХА»

 

На сцене  Олигарх и его горничные.

 

                  Муз. Номер 4 – «Много денег не бывает»

 

ОЛИГАРХ.              Над головой моей сгущается гроза,

Моё богатство стало таять на глазах,

Кругом плачу я, и никак не получу свой

Новый миллион!

Делами темными умею я вертеть,

И в темноте уже успел разбогатеть.

Но мне теперь всё время мало капитала,

Я хочу ещё,

Дворец купить,

На новой яхте на Майами плыть,

Чтоб в гараже стояло сто машин,

Чтоб я без хлопот

Купить мог свой большой самолёт!

 

Большие деньги портят нервы богачам,

Я не могу заснуть спокойно по ночам,

Молю удачу: « Дай мне стать еще богаче,

Чем я был вчера!»

Уже давно я потерял свой аппетит,

И только мысль одна мне голову сверлит:

Где без натуги можно в руки получить солидный куш?

ХОР.              Сорвать огромный куш!

ОЛИГАРХ.   Ну, где же?! Где?! Где?! Где?! Где?! Где?!

Ведь капитала мне всё мало

Мне всё мало капитала! Мне всё мало капитала!

Мне всё мало капитала, мне всё мало капитала!

Мне всё мало капитала! Мне всё мало капитала!

Мало, мало, мало, мало мне!..

 

Появляются Шахер и Махер

 

ШАХЕР.                Хозяин, простите, но тут очень срочно

Вас видеть хотят

 

ОЛИГАРХ.            Кто ещё?!

 

МАХЕР.                Ваша дочка.

 

ОЛИГАРХ.            О, Господи, Ляля! Что ей опять надо?..

Нет, с этим ребёнком не будет мне слада!

 

Входит Ляля с подругами.

 

Муз. Номер 5 – «Папа, дай!»

 

Какой позор, какой скандал,

Да что ж это в семье творится?!

Меня ты, папуля, конкретно достал,

И вот я начинаю злиться!

Давным-давно моим друзьям

Купили папы лимузины,

И лишь одна несчастная я

Пешком хожу по магазинам!

 

 

Дай денег! Папа, денег дай!

Дай мне! Дай! Ты должен мне помочь!

Папочка милый, не забывай,

Что у тебя взрослая дочь!

Что у тебя взрослая дочь!

Дай денег! Папа, денег дай!

Дай мне! Дай! Ты должен мне помочь!

Папочка милый, не забывай,

Что у тебя взрослая дочь!

 

 

Мои подруги, как в кино,

Меняют каждый день наряды.

То там дискотека, то там казино…

И мне успеть за ними надо.

Они своих крутых отцов

В ежовых держат рукавицах,

Мне в грязь неохота ударить лицом,

И я прошу со мной смириться!

 

Дай денег! Папа, денег дай!

Дай мне! Дай! Ты должен мне помочь!

Папочка милый, не забывай,

Что у тебя взрослая дочь!

Дай денег! Папа, денег дай!

Дай мне! Дай! Ты должен мне помочь!

Папочка милый, не забывай,

Что у тебя взрослая дочь!

 

ЛЯЛЯ.                    Ты мой папа?

 

ОЛИГАРХ.            Да, твой.

 

ЛЯЛЯ.                    А значит, мой спонсор.

 

ОЛИГАРХ.            Послушай, но…

 

ЛЯЛЯ.                    Папа, не надо вопросов,

Ты просто возьми и конкретно, реально

Родному дитю помоги материально!

Олигарх дает её деньги.

 

ОЛИГАРХ.            Вот, на. Но учти. Ты меня разоришь.

 

ЛЯЛЯ.                    Ой, папа, оставь. Это ты так остришь?

 

Ляля и её подруги уходят.

 

ОЛИГАРХ.            Вот ЗДЕСЬ у меня уже эти капризы!

 

ШАХЕР.                Но шеф, извините, у всех сейчас кризис!

 

ОЛИГАРХ.            Да к чёрту всех! Выход МНЕ нужно найти!

 

МАХЕР.                Есть выход.

 

ШАХЕР.                Да, есть.

 

ОЛИГАРХ.            Где он, где он?!

 

ШАХЕР, МАХЕР.        В пути!

 

ШАХЕР.                Сейчас едет к вам антикризисный спец.

 

МАХЕР.                Он только войдёт, и проблемам конец!

 

ОЛИГАРХ.            Давайте, ведите сюда его срочно,

Мы встретимся с глазу на глаз с ним.

 

ШАХЕР, МАХЕР.        Так точно! (уходят)

 

Входит Цыганка.

 

                  Муз. Номер 6 – «Цыганка»

 

Если хочешь разузнать про то, что будет,

Кто, спасёт, а кто погубит,

Ты меня зови, ты меня зови!

Если хочешь узнать свой шанс,

Разложу тебе, разложу тебе

Я цыганский пасьянс!

Чтоб твою предсказать судьбу смогли

Мои дамы, короли,

Щедрым будь со мной,

Щедрым будь со мной!

Ждет тебя

Трудный путь, казенный дом,

Если слишком жадный ты, дружок.

Но без хлопот,

Будет всё наоборот,

Коль мне отдашь свой кошелек!

 

Будут денежки, как в банке,

Если их отдашь цыганке!

 

Если хочешь очень, очень быть солидным,

Жить в особняке элитном,

Ты меня зови, ты меня зови!

Если хочешь стать богачом,

Расскажу тебе, расскажу тебе

Что, когда и почём!

Знаю, знаю всё почти про вас,

У цыганки глаз – алмаз,

Вижу всех насквозь!

Вижу всех насквозь!

Я хочу,

Чтобы люди, не скупясь,

Оценили мой полезный труд.

К чему скрывать,

Я могу порой соврать,

Но карты никогда не врут!

 

ЦЫГАНКА.       Ой, вижу, красивый, печаль одолела

Тебя

 

ОЛИГАРХ.        Ты, цыганка, давай ближе к делу.

 

ЦЫГАНКА.       Так я говорю – рассказали мне карты,

Что если придёшь на Приморский бульвар ты

Один в Новогоднюю ночь, то легко

Получишь большое богатство…

 

ОЛИГАРХ.        Ого!

И кто, интересно, его мне подарит?

 

ЦЫГАНКА.       Кто?.. Памятник, Дюк Ришелье,

А заставит

Ожить его Мальчик, в нём ключ ко всему,

На скрипке он должен сыграть и ему

Отдаст Дюк сокровища все

 

ОЛИГАРХ.        А найти

Как Мальчика можно

 

ЦЫГАНКА.       Ты мне заплати

И я тебе дам его полный портрет.

 

ОЛИГАРХ.        На, всё забери,

У меня больше нет!

 

Отдаёт ей кошелёк

 

ЦИГАНКА.       Меня покорили вы вашим азартом…

 

ОЛИГАРХ.        Короче!..

 

ЦЫГАНКА.       Вот Ваша счастливая карта!

 

Даёт олигарху фото Мальчика в виде большой игральной карты.

 

Пока, сладкий мой!.. (уходит)

 

ОЛИГАРХ.        Шахер, Махер, ко мне!

 

Появляются Шахер и Махер.

 

ШАХЕР, МАХЕР.    Мы здесь, шеф!

 

ОЛИГАРХ.        Есть дело. Плачу вам вдвойне.

 

(показывает им карту с Мальчиком)

 

Найдите вот этого мне скрипача.

 

ШАХЕР.            Зачем, шеф, чтоб он Вам сыграл «Ча-ча-ча»?

 

МАХЕР(тихо)            Замолкни, болва…

 

ОЛИГАРХ.        Мой расчёт очень прост:

Открыть собираюсь я «Фабрику звёзд».

МАХЕР.             Я вам поражаюсь, шеф, снова и снова!

 

ШАХЕР.            (Ой!)От зависти лопнет в Москве Пугачёва

 

ОЛИГАРХ.        Искать скрипача надо денно и нощно!

Задача ясна?

 

ШАХЕР, МАХЕР.    Да, хозяин! Так точно!

 

Олигарх уходит.

 

      Муз. Номер 6 – «Бандиты 1»

Кому-то в жизни выпал фарт–

Он, как козырный туз,

Один во всей колоде карт,

Себе не дует в ус!

Живёт вольготно, без труда,

Да что там говорить.

А мы – шестёрки, господа,

И мы должны шустрить!

 

Ш.   Пойди туда

М.     Да-да!

Ш.   И принеси вон то-то-то.

М.    Я Ваш любой каприз

Подам на бис

Еще раз сто, сто, сто!

ОБА. Билеты на Луну ну-ну

Готовы мы найти,

Ты только хорошо нам заплати!

 

Для нас в порядочных домах

Закрыт парадный вход,

И мы на риск свой, и на страх

Идём всегда в обход.

Мы затянули поясок,

Вся жизнь у нас – экстрим.

А хочется урвать кусок,

И затаиться с ним!

Но…

Ш.   Пойди туда

М.     Да-да!

Ш.   И принеси вон то-то-то.

М.    Я Ваш любой каприз

Подам на бис

Еще раз сто, сто, сто!

ОБА. Билеты на Луну ну-ну

Готовы мы найти,

Ты только хорошо нам заплати! – 3 раза.

 

                           

                   КАРТИНА ТРЕТЬЯ – «НОЧНОЙ КЛУБ»

 

Ляля с друзьями развлекается в ночном клубе НЛО.

 

Муз. Инструментальный номер  8 – «Ночной клуб»

 

В клуб вход Мальчик со скрипкой. Неуверенно оглядывается по сторонам. Его замечает танцующая Ляля.

 

ЛЯЛЯ.       Девчонки, смотрите, у нас новичок,

Сейчас он получит по носу щелчок.

 

Обращается к Мальчику

 

Простите, наверное, вы заблудились?

А может, от маминой юбки отбились?

 

МАЛЬЧИК.       Я рядом гулял и зашёл к вам случайно.

 

ЛЯЛЯ.                Со скрипкой в наш клуб? Это очень печально!

У нас охи-вздохи под скрипку не в моде.

Сейчас поп, хип-хоп классно держит на взводе.

А все сюси-муси – дешёвый отстой…

 

МАЛЬЧИК.       Ну, в этом могу я поспорить с тобой.

 

ЛЯЛЯ.                Поспорить?! Вот это прикольно! Давай

На скрипочке что-нибудь нам поиграй.

МАЛЬЧИК.       А что?

 

ЛЯЛЯ.                Что?… Сыграй для меня… серенаду,

Ну, вроде, как будто бы мне это надо.

Хотя с этой скрипкой сто лет ты мне снился…

Вот папочка мой бы сейчас удивился!

 

                 Муз. Номер 9 – «Песня Мальчика»

 

ПЕСНЯ МАЛЬЧИКА

 

Ласково запела струна,

Нежно улыбнулась Луна,

Ты со мной,

Ты теперь не одна.

Снег укутал гроздья рябин,

И закат горит, как рубин,

Я с тобой,

Я теперь не один.

Вокруг всё стало совсем другим,

И мы с тобой над Землёй парим,

Как в облаках журавли

Вдали от Земли!

Сон, это всего лишь сладкий сон,

Прекрасный сон,

Чудесный сон,

В котором каждый из нас был влюблён,

Там много солнца и тепла,

А наяву

А наяву,

Судьба пока ещё нас не свела!

 

ЛЯЛЯ.       А наяву!…

 

Ляля на саксофоне переиначивает  мелодию песни мальчика на свой лад.

 

ЛЯЛЯ.       Ребята, кто лучший из нас?

 

ВСЕ.          Ляля, ты!

 

ЛЯЛЯ.       Да! Я победила, но я не цветы

Хочу получить, а трофей.

 

(Подходит к Мальчику, забирает у него скрипку.)

 

Справедливо?

 

МАЛЬЧИК.       Постой! Нет! Отдай!

 

Мальчик пытается догнать Лялю, ребята преграждают ему дорогу.

 

ЛЯЛЯ.       Сюси-Муси, счастлИво!

Ляля и ребята, смеясь, уходят

 

МАЛЬЧИК.       Да. Вот теперь мне от мамы влетит…

 

По залу идут Шахер и Махер с картой, сличая её с сидящими ребятами.

ШАХЕР.            Он?

МАХЕР.             Не он!

ШАХЕР.            Он?

МАХЕР.             Не он!

ШАХЕР.            Он?

МАХЕР(замечая Мальчика).     Да вон он стоит!

 

Поднимаются на сцену

 

ШАХЕР(Мальчику).            Ой! Я ваш поклонник. Ой! Я ваш фанат.

Ой! Дайте автограф, я так буду рад!..

 

МАЛЬЧИК.       Поклонник? Фанат? Для меня это ново.

(Махеру)

Вы тоже фанат?

МАХЕР.             Я? Нет, нет, я здоровый.

Я только хотел тебя, Мальчик, спросить:

Ты хочешь собою весь мир покарить?

МАЛЬЧИК.     Весь мир?! Я не знаю…

 

ШАХЕР.            Ой! А я бы не прочь…

 

МАХЕР.             Мы можем тебе в этом, Мальчик, помочь.

Один человек…

ШАХЕР.           Совершенно бесплатно…

 

МАХЕР.             Звезду из тебя может сделать.

Понятно?

ШАХЕР.            Тебя он оденет, обует, научит…

МАЛЬЧИК.       Но скрипка пропала моя,

ШАХЕР.            Ой! Он кучу

Тебе этих скрипочек купит

МАХЕР.             И ноты…

МАЛЬЧИК.       Тогда я согласен…

ШАХ+МАХ.    Тогда за работу?

 

Хватают Мальчика под руки и буквально уносят со сцены.

 

 

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ «У ОЛИГАРХА»

 

На сцене Олигарх

 

ОЛИГАРХ.        Где Шахер и Махер?

Извёлся я весь.

Вот два дармоеда!..

 

Появляются Шахер и Махер

 

ШАХ+МАХ.     Хозяин, мы здесь!

 

ОЛИГАРХ.        Нашли скрипача?

МАХЕР.             Да, хозяин, так точно!

 

Входит Мальчик

 

ОЛИГАРХ.        Я буду звезду из тебя делать срочно.

Из всех кандидатов я выбрал тебя.

Учти, но у нас – каждый сам за себя!

 

Муз. Номер 10 – «Каждый за себя»

 

ОЛИГАРХ.                 Слушай меня, друг мой юный,

Жалость у нас не в чести,

Если ты не будешь нюней,

Может тебе повезти.

Будешь ты весь в шоколаде,

Будешь ты, как в масле сыр,

Станешь звездой на эстраде,

Быстро утрёшь всем носы!

 

ШАХЕР.                      И ждёт тебя жизнь короля,

МАХЕР.                      Но, чем придётся,

Должен бороться

Ты сам за себя!

ШАХЕР.                      Всё, что дают

МАХЕР.                      И  не дают,

ОЛИГАРХ.                 Смело хватай и там, и тут.

МАЛЬЧИК.                А остальные?

ОЛИГАРХ.                 А  остальные пусть подождут!

 

ОЛИГАРХ.        Хочешь попасть ты на сцену?

Хочешь иметь ты успех?

Надо платить, друг мой, цену,

Чтоб обойти в жизни всех!

Должен ты стать музыкантом,

Должен летать твой смычок.

Я твоему сверх таланту

Очень хочу дать толчок!

 

ШАХЕР.                      Ты покоришь Рим и Париж,

МАХЕР.                      С лёгкой улыбкой

Чудо на скрипке

Ты сотворишь!

ОЛИГАРХ.                 Славные дни к тебе придут,

Деньги в карманы потекут.

МАЛЬЧИК.                А остальные?

ОЛИГАРХ.                 А  остальные пусть подождут!

 

ШАХЕР.                      А остальные – люди простые,

МАХЕР.                      Часто тупые,

ШАХЕР.                      Вечно вторые,

ШАХЕР.                      Слишком скупые,

ОЛИГАРХ.                 В сути пустые…

ВСЕ.                             Пусть подождут!

                        

В конце номера входит Ляля.

 

ЛЯЛЯ.                Вот это дела! Сюси-Муси!..

МАЛЬЧИК.       Привет.

ЛЯЛЯ(папе)      Скажи мне, папуля, а что этот шкет

Здесь делает?

ОЛИГАРХ.        Ляля!..

ЛЯЛЯ.                Ну что же, отлично,

Я всё поняла – я тебе безразлична.

 

(начинает хныкать)

 

ОЛИГАРХ.        Прошу тебя, Ляля, не надо, не плачь.

ЛЯЛЯ(Мальчику).    Я этот прикол тебе вспомню, скрипач!

 

Ляля убегает.

 

ОЛИГАРХ(подручным).   Свободны!

ШАХ+МАХ.     Так точно! (уходят)

 

ОЛИГАРХ(Мальчику). Послушай, мой друг,

Я знаю, что в полночь тебе должен Дюк

Отдать чудо-карту, и я… я молю

Отдай её мне! Я за это куплю

Тебе всё, что хочешь…

МАЛЬЧИК.       И скрипку?

ОЛИГАРХ.        Да сто!

Куплю тебе скрипок, и маме авто!

МАЛЬЧИК.       Скажите, а что потом с картою будет?

ОЛИГАРХ.        Что будет… потом покажу её людям.

Всем, всем покажу я! Вс-е-ем! (в сторону) издалека…

Так что, по рукам? Соглашайся, пока

Я добрый.

МАЛЬЧИК.     Но мне нужен мамин совет.

ОЛИГАРХ.      Я с ней говорил – возражения нет!

МАЛЬЧИК.       Согласен!

ОЛИГАРХ.        Какой же ты, Мальчик, смышлёный!

Теперь мы с тобой, мой родной, компаньоны!

 

Уходят. Появляются Шахер и Махер.

МАХЕР.             Я лично работаю без интереса

Над нами смеётся уже вся Одесса.

Мы, можно подумать, с тобой дурачки.

Как лошади пашем на дядю папашу,

А получаем? Как хомячки!

 

ШАХЕР.            (Ой!) Хозяин нам явно уже задолжал.

МАХЕР.             Давай потрясём мы его капитал.

ШАХЕР.            Да! Стибрим его золотую цепочку!

МАХЕР.             Дурак. Украдём Лялю.

ШАХЕР.            Понял! За дочку

Не глядя, в два счета отвалит нам он…

Ой! Страшно подумать!..

МАХЕР.             Да, да – миллион!

ШАХЕР.            И жизнь у нас будет теперь, ой! Как сказка.

 

Махер достает две черные маски спецназа.

 

МАХЕР.             Я всё подготовил. Держи, двоя маска.

 

Шахер и Махер надевают маски. Уходят.

 

КАРТИНА ПЯТАЯ – «НОЧНОЙ КЛУБ»

 

Муз. Тема Ночного клуба

                            Выходит Ляля с подругами.

 

ЛЯЛЯ.                 Как нравится вам мой папаша шикарный?

Какой-то там маминькин хлюпик бездарный

Дороже ему, чем законная дочка.

Вот Сюси-Муси! Его на кусочки

Готова сейчас разорвать

 

Врываются бандиты в масках

 

МАХЕР.             Всем стоять!

 

 

 

Муз. номер «Захват»

Махер звонит по телефону

 

МАХЕР.             (Алло!) У нас ваша дочь, да жива…

Подносит телефон Ляле

ЛЯЛЯ.                Папа!…

МАХЕР(в трубку). Жить?

Да, будет, но вы нам должны заплатить.

Так, мелочь для вас. Нужен нам миллион.

ШАХЕР(в трубку).   Мы ждём. Извините за грубость. Пардон.

 

Муз. Номер 11 – «Бандиты 2»        

Ну, вот настал счастливый миг,

Весь мир в кармане скоро будет у нас!

Наш хозяин – наш должник,

За дочку деньги выложит враз!

Класс!

Теперь не надо нам потеть,

И получать за это только гроши,

Мы будем, наконец, иметь

Свои дома и кучу машин!

Будем, ребята,

Жить, как магнаты!

Нервы, как струна,

За спиной стена,

Наша цель одна –

Деньги взять сполна!

 

Нам не указ любой закон,

Мы жаждем очень вкусно есть, сладко спать.

Нам отвалят миллион,

А с ним хоть к чёрту можно сбежать!

Будем, ребята,

Очень богаты!

Нервы, как струна,

За спиной стена,

Наша цель одна –

Деньги взять сполна!

        

                                      Входит Олигарх с чемоданом  

 

ОЛИГАРХ.        Простите, здесь надо платить миллион?

МАХЕР.             Да, здесь.

ОЛИГАРХ.        Очень низкий, глубокий поклон,

Прошу я принять от меня .

ШАХЕР.            Что за шутки?

Где деньги?

МАХЕР.             Да, денежки где? Где?

ОЛИГАРХ.        Минутку.

У вас моя дочь?

МАХЕР.             Да.

ОЛИГАРХ.        Несчастные люди.

Вы даже не знаете, что это будет,

Когда моя Ляля останется с вами.

Готов говорить я вам даже стихами

Сова благодарности. Вот её вещи.

Берите её лет на десять не меньше.

А если решите вернуть её мне,

Тогда ВАМ придётся платить мне вдвойне!

 

МАХЕР.             Ой! Я в истерике. Ой! Помогите…

ШАХЕР.            Тогда мы убьём её!

 

Входит Мальчик. Он слышит последнюю фразу.

 

МАЛЬЧИК.       Нет! Подождите!

Вам деньги нужны?

МАХЕР.             Материальная помощь…

МАЛЬЧИК.       Я вас привести могу в город сокровищ.

В обмен на заложницу. Там миллионы…

ОЛИГАРХ.        Постой, Мальчик, мы же с тобой компаньоны!?

 

МАХЕР.             Ага! Значит денежки всё-таки здесь!

(Шахеру)

(Так) Девчонку туда, пацана сюда!

ШАХЕР.            Есть!

 

Обменивает Лялю на Мальчика.

Ну вот, наконец, мы богатыми стали!     

 

МАХЕР.             Придурок, пошли!..

 

Уводят Мальчика.

 

ОЛИГАРХ.                 Караул! Обокрали!

 

Убегает за ними. Остаётся Ляля и её подруги.

 

ЛЯЛЯ.                Девчонки, вот это уже не прикол!

Вы видели, как он спокойно, легко

С бандитами этими смог разобраться?

Все наши ребята ему не годятся

В подмётки. Не он, а они сюси-муси,

Он – рыцарь, герой и теперь так стремлюсь я

С ним новую добрую дружбу начать…

Девчонки, давайте его выручать!

 

Ляля и подруги уходят

 

 

 

 

КАРТИНА ШЕСТАЯ – «У БАНДИТОВ»

 

На сцене Мальчик, Шахер,  Махер

 

МАХЕР.                      Куда ты завёл нас, в какие-то дебри,

ШАХЕР.                      Ой! Тут, наверное, дикие вепри!..

МАЛЬЧИК.       Сокровище рядом, сейчас мы придём,

ШАХЕР.                      Вообще-то, я думал оно за углом!

МАХЕР.                      Послушай, пацан, лучше нас не дури,

А то мы тебя чик-чирик…

ШАХЕР.                      Раз, два, три!

 

Появляются «Инопланетяне»

 

Муз. Номер 12 – «Инопланетяне»

 

Мы жильцы другой планеты.

 

Мы – пришельцы, мы – пришельцы!

 

Ваши нам нужны секреты.

 

Мы – пришельцы, мы – пришельцы!

 

Все мы, инопланетяне,

 

Мы – пришельцы, мы – пришельцы!

 

Знать на деле хотим –

 

Как устроены земляне!

 

Мы – пришельцы!

 

Заберем к себе в тарелку

 

Мы – пришельцы, мы – пришельцы!

 

Вас, ребята, на разделку!

 

Мы – пришельцы, мы – пришельцы!

 

Всё должно быть нам понятно.

 

Мы – пришельцы, мы – пришельцы!

 

Глянем, что у вас внутри,

 

И потом зашьём обратно!

 

Мы будем тщательно исследовать вас,

И поместим в другую атмосферу.

Мужчин с собою заберём мы на Марс,

А женщин мы отправим на Венеру!

Мужчин с собою заберём мы на Марс,

А женщин мы отправим на Венеру!

 

Инопланетяне уводят бандитов. Остаётся один инопланетянин и Мальчик.

 

МАЛЬЧИК.                Спасибо, пришелец!

ИНОПЛ.                                На здоровье, землянин!

МАЛЬЧИК.                Мне голос знаком ваш.

ИНОПЛ.                               Ещё бы… Я Ляля!

 

Ляля снимает костюм инопланетянина

 

ЛЯЛЯ.                                   Сюрприз! Ты не ждал?

МАЛЬЧИК.                Да. Такие сюрпризы,

Гораздо приятней девичьих капризов.

 

Муз. Номер 13 – «Дуэт Мальчика и Ляли» 2

 

ОБА.         Сон!

Это теперь уже не сон,

Прекрасный сон, чудесный сон,

В котором каждый из нас был влюблён.

Тут столько солнца и тепла,

И наяву, и наяву

Судьба  нам с тобой дала два крыла!

 

                            КАРТИНА СЕДЬМАЯ – «ОДЕССКИЙ ДВОР»

 

Выходят дворник Жора и Мама

 

ЖОРА.                         Ох, ох, что-то сердце моё не на месте,

Ушел, ничего не сказал и, хоть тресни,

Не знаю, где Мальчика надо искать.

Ремнём бы ему хорошенечко дать!

 

 

 

         Муз. Номер 14 – «Дуэт Мамы и Дворника»

 

МАМА.             Ты не ворчи,

Не вижу причин

Я для тревог,

Помогает нам Бог!

ЖОРА.               Мне Черт не страшен,

Маша,

Но где искать пропажу нашу?

МАМА.              Мальчик найдётся,

Скоро вернётся

И улыбнётся нам!

 

Жора, ты знаешь, одесские дети

Взрослым уроки, порою,  дают.

В нашей Одессе уже два столетья,

В каждой семье вундеркинды растут.

 

 

ЖОРА.               Но без присмотра нельзя  их оставить –

МАМА.              Как же иначе в Одессе прожить?

Если таланту плечо не подставить,

.                           Он может и шишку набить!

 

МАМА.              Жора, ты знаешь, одесские дети

В море житейском, как рыбы в воде,

Им не страшны браконьерские сети,

Дети всегда у нас на высоте!

 

 

ЖОРА.               Но без присмотра мы  их не оставим –

МАМА.              Жора, и в этом поможешь ты мне?

Если ребенку плечо мы подставим,

Он станет талантом  вдвойне!

ЖОРА.               Ты права!

ДЕТИ.                Он станет талантом вдвойне!

МАМА.              Конечно, права!

ДЕТИ.                Он станет талантом вдвойне!

МАМ и ЖОРА.          И все мы

ВСЕ.                   Талантами станем вдвойне!

                                      Вбегают Мальчик и Ляля

 

МАЛЬЧИК.       Привет, мама!

МАМА.                       Мальчик!..

ЖОРА.                         А вот и пропажа.

МАМА.                       И что в оправдание ты мне расскажешь?

МАЛЬЧИК.       Меня, мама,… в общем…, пришельцы украли!

ЖОРА.                         (глядя на Лялю). Ага! А пришельца зовут как?

ЛЯЛЯ.                          Я – Ляля.

МАЛЬЧИК.       И мы все идём на Приморский бульвар.

ЖОРА.                         Нет, он не ребёнок.

МАМА.                       А кто?

ЖОРА.                         Божий дар!

 

КАРТИНА ВОСЬМАЯ – «У ПАМЯТНИКА ДЮКУ»

 

Под музыку на сцену выходят Мама, Мальчик, Дворник, Ляля

Олигарх, Цыганка, Шахер, Махер, моряки, соседи, дети

 

МАМА.                       И снова в Одессу спешит Новый год,

ЖОРА.                         Сейчас соберётся одесский народ.

МАЛЬЧИК.       Сыграть возле Дюка на скрипке хочу я.

ОЛИГАРХ.        Играй! А потом у тебя всё куплю я,

ЦЫГАНКА.       Играй, сладкий мой, а потом обману я,

Тебя…

ШАХЕР.                      Ты играй!..

МАХЕР.                      А потом заберём

Сокровища мы!…

МАМА.                       Ты играй. Всё – путём…

 

Мальчик играет на скрипке. Оживает Дюк.

 

ДЮК.                 Итак, я ожил вновь, чему порукой,

То, что я с вами говорю сейчас.

Вы до сих пор ходили в гости к Дюку,

Сегодня старый Дюк в гостях у вас

Я, господа, в прекрасном настроении,

Сегодня, наконец, я не молчу,

И пользуясь, друзья, таким мгновеньем,

Вам подарить сокровища хочу.

Вот карта города, в нём всё богатство ваше,

Оно в истории и в людях золотых,

И в изумрудном море наших пляжей,

И в драгоценных камнях мостовых…

Меня за громогласность не судите,

Я двести лет готовил эту речь.

Пожалуйста, наш город берегите,

Кому же, как не вам его беречь!

 

МАМА.                       Наш Дюк достучался до каждого сердца!

ЦЫГАНКА.       И в сердце моём тоже скрипнула дверца,

Теперь я готова предсказывать сходу

В Одессе…

ЖОРА.                         Судьбу?

ЦЫГАНКА.       Нет, на завтра погоду.

МАХЕР.                      Ну, если сам Дюк нам такое сказал

ШАХЕР.                      Мы будем с тобой охранять морвокзал!

ОЛИГАРХ.        А мне? Мне куда от Одессы деваться?

Давайте подарки куплю я всем, братцы!

ЛЯЛЯ.                          Ты прав, папа, если мы будем добрее,

То наша Одесса понять…

МАЛЬЧИК.       И простить всех сумеет!

 

Муз. Номер 15 – «Финал»

 

ДЮК.                 Вновь Новый год

В наш дом войдёт,

Он к сроку поспеет.

Стал мир людей

На год взрослей,

А значит, мудрее!

Огней свет на бульваре засияет ярко!

Ждёт всех нас веселье, радость и подарки!

Вот у ворот

Наш Новый год,

Он с миром в Одессу идёт!

Прочь

унеслись от нас беда и горе!

 

Ночь –

до утра гуляй любимый город!

Вот он идёт

Наш Новый год,

С ним счастье Одесса найдёт!

 

 

Михаил Семенович Крупник, драматург, режиссер театральной студии «Одесские дворики», автор сценариев к спектаклям и постановкам одесских театров.

 

Пьеса публикуется в авторской редакции.

 

Картины  1я — автор неизвестен,

Николая Прокопенко и Евгения Сивоплясова

Главный редактор литературно-художественного журнала «АКАДЕМИЯ ЛИК» — деятелей литературы, искусства, коммуникации

Елена Ананьева

Украина — Германия183084_159870120849661_1881019412_n21371172_242501476272903_2673841479807452605_n

                      

 

 

 

 

                                                                

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Реклама

ELENA ANANYEVA: PER ASPERA AD ASTRA! ЧЕРЕЗ ТРУДНОСТИ К ЗВЕЗДАМ!

 

«Не потрясенья и перевороты»
Для новой жизни очищают путь,
А откровенья, бури и щедроты
Души воспламенённой чьей-нибудь…
Борис Пастернак

Новое о проекте года

Несколько слов о конкурсном проекте имени де Ришелье для прессы… И, конечно, для всех читателей!

Финал уникального грандиозного Международного многоуровневого конкурса имени де Ришелье в Одессе и Арт-фестиваль с этого, 2017 года именуемый теперь «БРИЛЛИАНТОВЫЙ ДЮК» , обычно уже, по традиции, состоялся в Одесском музее западного и восточного искусства (ОмЗВИ) и … еще в других залах, одного дня оказалось мало.  Приятно было открыть впервые зал Воронцовского Дворца, где ожила эпоха прошлого. А на сцене завальсировали  пары…

Еще будет обзорная более подробная статья с именами участников… Ведь осмыслению пройденного требуется время. За годы мы побывали во многих залах и городах. Представительства организуют на своих площадках презентации и вручение. Скоро намечена встреча в Нью Йорке и Вене. Возможно, в Израиле… Сообщим!

Финал-встреча, посвящанная подведению итогов Международного многоуровневого конкурса имени де Ришелье  в рамках культурологического проекта «СПАСИ И СОХРАНИ», проводимого ассоциацией с 1998 года, запоминающееся событие. С благодарностью всем участникам, готовимся уже по-тихоньку к новому сезону. Но пока нужно еще отработать прошлый, закончить с красочными, дизайнерскими дипломами, украшенными множеством оригинальных логотипов, с вручением созданных медалей.

Вспомним, как в  залах Музея западного и восточного искусства Одессы прозвучали имена лауреатов в 15 номинациях этого года. Создаем творческий венок одному из первых градоначальников — Эммануилу Арману де Ришелье из произведений лауреатов его имени.

Имя выдающегося  французского деятеля, любимого одесситами градоначальника, которого трогательно именовали в народе Эммануил Осипович де Ришелье, стало брендом для многих организаций и творческих проектов. Один только кинофестиваль «Золотой Дюк» чего стоит! Ришельев­ский лицей, клуб-кафе Караоке «Золотой Дюк» во Дворце моряков или шампанское «Золотой Дюк»…

Вспомним, что раньше проводился конкурс в Одессе в рамках проекта «Золотые мастера Одессы». И был он известен еще  как «Турнир мыслителей», проводимый его автором (Е.Ананьевой) тогда с Центром НТТМ в конце восьмидесятых, или конкурс талантов в изобразительном искусстве и литературе, организовываемый совместно с Одесским искусствоведческим центром и творческими союзами с 1990 года.  Со времени первых выставок. Но «Спаси и сохрани» прозвучал призыв в 1998 году, идущий из глубиы души,  в очень тяжелое и ответственное время для его автора. Отсюда и идет отсчет проектов. Сейчас он вышел далеко за рамки города талантов Одессы, ищет единомышленников и рекламодателей (новое в программе года) в других странах и континентах.

Общественно-полезная организация: Aссоциация деятелей литературы и искусств «GLORIA» при «Freundschaft- Brücke Gloria»е.V., зарегистрированная  в Германии, ставит своей целью, — пишется в уставе и исполняется наглядно, —  выявление талантов, популяризацию их произведений и проектов, а при наличии заинтересованных лиц, награждение ценными призами, обучение в Академии ЛИК, подготовку к поступлению в театральные классы, развитие исследовательских путешествий по следам великих странников, театр-рейсы, психологические тренинги. А также пубикация книг, презентация их, создание центра «Искусство — малышам и престарелым», — все не перечислить. Мы готовы к восстановлению связей с детскими приютами, фондами для детей, больных СПИДом, музеями, чем занимались ранее в Одессе, и можем объединить усилия. Поэтому назрело по предложению художников из Одессы и Нью-Йорка, создать фонд, приуроченный к празднованию 20-летия конкурса.

На сайте Фб в группах: «Международная встреча лауреатов:ЗОЛОТОЙ МИКРОФОН ДЮКА» и «ОСТРОВА ЕЛЕНЫ — АРХИПЕЛАГ ГЛОРИЯ», «СОДРУЖЕСТВО ДЕЯТЕЛЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВА ГЛОРИЯ», «АКАДЕМИЯ ЛИК», а также именном  -«Международный конкурс имени Дюка де Ришелье» и «Freundschaft-Brücke Gloria» e.V.  —  идет обмен мнениями, публикациями, предложениями, фотографиями альбомов проектов.

Здесь же мы решили открыть еще Фонд «ПОЛЕ ЧУДЕС ГЛОРИЯ». Так получится более системно действовать. Есть в прежних фондах подаренные картины проектам, выставкам, фестивалям. Мы также всегда дарим залам, музеям, фондам, руководителям, пддерживающим проект…

Да, не оскудеет рука дающего! Всё во Благо!!!

В этом и прошлом годах к постоянным номинациям — проза, поэзия, живопись, графика, просветительские, благотворительные проектымузыкальное авторское произведение и танец; документальное, авторское кино, добавились номинации: искусство театра, искусство кино, выставки, искусство молодых «Планета молодых» — как отдельный конкурс.  также «ПУШКИН И ГОГОЛЬ В ИТАЛИИ», который будет продолжен в следующем году.

Среди лауреатов есть знаменитые исполнители, солисты и народные любимцы — звезды. Концерт лауреатов — становится запоминающимся событием.

Причем, как уже писала, до сих пор ни в одной из своих частей проект некоммерческий.

Это накладывает определенные трудности. Но через трудности — к звездам.

«Per aspera ad astra!» (лат.)

Наш девиз «Вместе мы можем больше!» «Лауреаты всех стран, объединяйтесь!»

Постоянные темы проекта — «КОДЕКС ЧЕСТИ», «СПАСИ И СОХРАНИ» — о спасении и возрождении духовности, культурных ценностей, исторической правды, экологии, богатства природы, гуманизма, братства между людьми.

Приглашаем! Пишите! Читайте! Комментируйте! Конструктивно вносите предложения и поддержку!)))

Спасибо заранее!

Конкурсный проект продолжает творческий марафон!

Пообщаться можно в  названных группах , а в «Содружество деятелей литературы и искусства Глория», и на сайте конкурса им. де Ришелье в «Документах» опубликованы Положение и новости проекта, на странице (ежегодно незначительные поправки):

http://www.facebook.com/ananyeva/ http://www.facebook.com/groups/144099188971415/

Есть также и здесь, на сайте.

Благодарность от Оргкомитета и всех участников создания культурологического конкурсного проекта  «СПАСИ И СОХРАНИ».

Будем! И будем счастливы!

 

 Елена Ананьева,
президент (идея, кураторство, сопредседатель жюри) Международного многоуровневого конкурса имени де Ришелье и ассоциации Содружеств «ГЛОРИЯ/GLORIA»

СЕРГЕЙ ТАРАН. ГРАФ

      Г Р А Ф

                                  Сергей Таран

(рассказ)

Я шёл по проспекту в расстроенных чувствах – с женой поругался. Так поругался, что решил  ей отомстить – напиться до зелёных чёртиков. Минут десять назад, прежде чем хлопнуть дверью, я продекламировал  благоверной на прощание лермонтовские строки: «Была без радости любовь, разлука будет без печали». Теперь  взял  прямой курс на чебуречную. Продукция там отменная и пиво почти настоящее. Так вот,  брёл себе, топал, никого не трогал, переходил  дорогу,  как положено, по «зебре»,  и вдруг  — визг тормозов,  панический вопль клаксона,  угрожающая фраза из прошуршавшего мимо меня джипа:  «Ты – покойник!».  Хоть моё сердце «запряталось» в пятки, я с невозмутимым видом продолжал  движение и сам себя успокаивал: «Главное – не перейти улицу на тот свет».

— Эй, колхоз «Червонэ дышло»! – послышалось за моей спиной. – Тебе жить надоело? Могу помочь. Ещё утро, зато глаза  в пивнушке уже залил.

— Только собираюсь, Шумахер недоношенный, — я бросил в ответ, а сам высматривал что-нибудь подходящее для самообороны.

— А ну-ка, стоять! – приказал приставучий агрессор.

— Да пошёл ты… — я не успел договорить «куда», как послышался торопливый топот.

Быстро схватив возле сидящей «асфальтной» торгашки лежащую трость, я, с видом кавалериста Чапаевской дивизии, резко повернулся. Передо мной  остановился «огнедышащий»  толстяк с бейсбольной битой в боевой готовности. На обоюдное визуальное изучение ушло не более минуты.

— Санёк — Огонёк? – сомневаясь, спросила опознавшая меня лоснящаяся жиром рожа.

— Он самый, — я пытался в бывшем однокашнике найти внешние изменения за прошедшие годы. В кепке-бейсболке, в богатырских кроссовках, с тоненькими ножками из-под шортов  и «пивным» животом он смахивал на огромного пингвина с последним сроком беременности. – А ты, Винни — Пух, за тридцать лет почти тот же.  Лишь в габаритах раздался, будто насосом накачали. – Я вернул испуганной женщине незаменимый атрибут старости. – Ради Бога, извините. Всё произошло спонтанно. Каких  только встреч со школьными товарищами не случается.

— Ничего, бывает и хуже, но – реже, — сочувственно вздохнула она.

— Господин Огоньков, кстати, хоть наша встреча и конфузного вида, всё-таки не мешало бы её отметить, — наигранно предложил Винни – Пух, он же – Денис Винниченко. – Ведь столько не виделись. Наверняка, есть что друг другу рассказать.

— Я, в принципе, не против. За ваши деньги – любой каприз, — поддержав  игру, я указал на чебуречную.

— Ой, я тебя умоляю: только не в этот гадюшник. Здесь собираются отбросы общества.

— Это я отброс? – произнёс я, в шутку нагибаясь за тростью, но старушенция меня опередила – ухватилась за неё мёртвой хваткой.

— Ну, извини. Не знал, что это твоя любимая забегаловка, — поспешил «исправиться»  Винни — Пух. —  Давай махнём на  улицу Рудакова. Там на днях нехилая летняя кафешка открылась.

— Хозяин — барин. Поехали…

Важно восседая на переднем кресле внедорожника, я с намёком постучал по «торпеде»:

— Серьёзный аппарат. Чтобы купить такой вездеход, нужна лопата, которой загребают деньги. Колись, Денис, где клад откопал? Ты ведь в школе особо из толпы не выделялся – сереньким середнячком тихорился.

— А ларчик просто открывался, — лукаво улыбнулся тот, крутя «баранку». – Не зря говорят: из грязи – в князи. Так вот, этот «Мэрс» куплен за деньги, заработанные в грязи.

— В смысле?

— Погоди, всему своё время.

Винни – Пух  припарковал автомобиль рядом с летней площадкой нового кафе. В этот момент я затылком ощутил чей-то взгляд и горячее дыхание. Оглянувшись, замер: меня внимательно изучали налитые кровью глаза громадного чёрного дога. Блестящее ожерелье медалей украшало его грациозную шею.

— Предупреждать надо, — пожурил я одноклассника. – Такие шутки могут плохо пахнуть.

— Не очкуй. Граф у меня смирный – командам обучен. На вязку возил. После неё спал он, можно сказать, без задних лап. Тебя, чужака, учуял и проснулся.

— Какой красавец. Почти Ален Делон, — я хотел погладить пса по бархатной шёрстке, но тот предупредительным рычанием остановил меня. – Ты погляди на него: как чистокровный граф – неприкосновенная персона. Ну, и оставайся наедине со своей гордыней, — и вышел из машины.

Прицепив поводок, Денис вывел собаку:

— Нечего париться в жестяной коробке. Да и с нами как бы веселее.

Граф шёл, важно задрав голову. Его пружинистой походке могла бы позавидовать любая модельная манекенщица.

— Нет – нет – нет, с собакой – нельзя! – категорически предупредила подошедшая официантка. – Посетители жалуются.

— Девушка, не волнуйтесь, — начал уговаривать Денис. – Он у меня учёный. Его даже никто не заметит. Вот, смотрите. Граф, лежать! Спрячься, чтобы тебя никто не видел.

Пес послушно лёг и лапами накрыл голову.

— Ну, вы, как настоящие циркачи, — усмехнулась официантка. – Так и быть, только привяжите к чему – нибудь. Он ведь без намордника.

— На такую морду попробуй его ещё найти, — пожаловался Винни — Пух, привязывая четвероногого друга к стойке ограждения.

— Что заказывать будете?

— Три порции шашлыка и для начала по бокальчику пива.

Официантка удалилась, а мы присели за рядом стоящий свободный столик.

— Пиво и гаишники – вещи не совместимые, — намекнул я.

— Чепуха! – махнул рукой школьный товарищ. – Меня в городе каждая собака знает.

— А Граф в первую очередь. Зачем завёл его?

— Для солидности. Это Николай  Иванович по дешёвке подогнал, когда у него сосед умер – хозяин Графа.

— Это не тот ли Николай Иванович, который на алабаях помешан? Друг твоего папашки?

— Он самый. Благодаря дяде Коле  я из грязи поднялся.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее.  Открой секрет.  Чем чёрт не шутит. А вдруг я из нищенского болота тоже выкарабкаюсь?

— Ну, слушай. Ты ведь помнишь, что Николай Иванович держал шиномонтажку возле «Стирола»?

— Конечно.

— Когда его здоровье начало подводить, предложил мне свою мастерскую в аренду взять. Не хотел её какому-нибудь чужаку продавать.  Я согласился, потому что сидел без работы – попал тогда под сокращение.  Так вот, взял в аренду и опять сижу без работы – клиентов нет. Как-то приезжает Николай Иванович и мне: «Чего, будто квочка, яйца высиживаешь?»

— А как мне клиентов сюда, палкой что ли, загонять?

— Как детский сад – всему надо учить.

Вынул мой учитель из-под тумбочки жестяную баночку с гнутыми, ржавыми гвоздями и повел за собой. Пройдя метров сто и дождавшись удобного момента, он рассыпал по шоссе горсть гвоздей и протянул мне банку:

— А ты поработай с другой стороны дороги.

Буквально через несколько минут в мастерскую хлынул  небывалый при моей практике поток учтивых клиентов.

— Учись, студент, пока я жив, — пошутил тогда на прощание Николай Иванович. Но жить ему, к сожалению, оставалось недолго. С того момента я начал зарабатывать бабло из грязи. Сам знаешь, шиномонтажка стерильностью не блещет…

Принесли наш заказ. Порцию мяса на одноразовой миске Винни — Пух положил перед собакой.

— Ешь, жуй, глотай.

Но пёс, понюхав угощение,  с пренебрежением отвернулся.

— Ты погляди на него, как зажрался.

— А может, повар много специй в шашлык бухнул? – предположил я. – Перца, например.

— Или мясо не баранье, а собачье. В нашей стране ожидать можно чего угодно. Вообще – то, я Графа недавно покормил. Да плюс ко всему при такой жаре у него пропадает аппетит.

Смакуя разбавленное с водой пиво, я пожелал продолжения рассказа:

— Итак,  ковыряясь в грязи с чужими машинами, ты заработал на собственную?

— Не совсем так, потому что к покупке этого «Мерина» я шёл долго и постепенно. Сейчас у меня пять мастерских, на которых вкалывает дюжина шустрых умельцев.

— Ну, если так, то конечно…- мне оставалось только позавидовать. – Скучно… Хочется кампанию… Хорошую нефтяную кампанию… Не зря говорят: деньги приносят счастье лишь тем, кто находит их в зарабатывании.

— Что мы всё обо мне? Как ты поживаешь?

— А живу я с Алёной Мочаловой.

— О, помню-помню. Ты с ней за одной партой сидел. О вашем умопомрачительном романе вся школа шушукалась. Когда ты на выпускном вечере пел: «Я тебя своей Алёнушкой зову», девчонки от зависти крокодильими слезами заливались. На вашу пару было любо глянуть: пушинки друг с друга сдували.

— Зато сейчас — как собака с кошкой, — я с досады махнул рукой. – От любви остались одни воспоминания.

— А работаешь где?

— На шахте Гаевого лес гоняю. Короче, не жизнь, а малина.

Откуда ни возьмись перед нами «нарисовался» чумазый малолетний пацан, по внешним признакам – явно отстающий в умственном развитии.

— Дяденька, дайте на хлебушек, — умоляюще попросил он у Дениса.

— Странно, почему постоянно у меня что – то просят? – начал нервничать тот. – Неужели у меня на лбу написано «лох»? И что значит «дай»? Дай уехал в Китай. Надо в этой жизни учиться зарабатывать и за всё платить.

— Видимо, много развелось нищих, — грустно размышлял я.

— Очень много, видимо – невидимо. Я уверен, что этого просителя за углом  дома поджидает свора высокорослых нахлебников. Так ты хлебушка просил, грязнуля?

— Да,  —  обрадовался сорванец.

— А мясо  хочешь?

— Ещё бы!

— Так возьми, — Винни — Пух указал на миску возле Графа.

— Ого, какой большой, — только сейчас малыш увидел пса. – Он же меня съест.

— Нужен ты ему, если он даже мясо не жрёт.

— Денис, кто сеет ветер, тот пожнёт бурю. Перестань издеваться над ребёнком, —  решил я вмешаться.

— Это ребёнок? Не смеши меня. Он – дебил, состряпанный в пьяном угаре. Наверняка его мозг помнит эйфорию от алкоголя, что может спровоцировать деградацию до уровня конченного алкаша.

— Ты, оказывается, ещё и пророк, ставящий  врачебные диагнозы. Какой  бы ни был он – человек.  Учти: не дай Бог появится на пацане хоть один укус, я тебя сам, как собака, порву.

— Зря колотишься. Всё будет нормалёк.

— А он точно не укусит? – недоверчиво спросил заинтригованный мальчик.

— Придумаешь тоже… Он для тебя, можно сказать, этот шашлык  охранял.

Мальчуган приблизился к псу, который поднялся и настороженно следил за действиями маленького незнакомца. Когда детская ручонка потянулась к миске, Граф с оглушающим лаем бросился в атаку, но привязанный поводок его во время остановил. Испуганный ребёнок упал и заплакал.

— Ну, что, любитель острых ощущений, ты доволен? – гневно выкрикнул я Винни – Пуху.

— Ничего страшного, — с идиотской улыбкой на лице оправдывался тот. – Больше поплачет – меньше пописает. – Затем дал команду. – Фу, Граф! Сидеть!

Собака успокоилась. Над площадкой кафе зашумела волна возмущений. К Денису подбежала встревоженная официантка:

— Мужчина, я же на вас понадеялась, а вы…

— Что вы на меня накинулись?! Гавкаете похлеще моего Графа, — брызжа слюной, «огрызался» хозяин собаки.

Заметив странное поведение животного, я пытался всех утихомирить:

— Погодите! Не шумите! Лучше посмотрите на возмутителя спокойствия.

Посетители кафе обратили внимание на Графа, который с какой-то необъяснимой жалостью смотрел на плачущего малыша. Дальше произошло уму невообразимое: «грозный» кобель своей громадной мордой пододвинул миску к обиженному ребёнку. Тот перестал плакать, утёр слёзы, с опаской взял кусочек мяса и начал кушать. Многие свидетели этой сцены захлопали в ладоши:

— Браво! Бис! Ай  да Граф! Ай да сукин сын!

Пёс гордо задрал голову: видимо понимал, что именно за его благородный поступок звучат восхищённые овации. Кто-то рядом опрометчиво заметил:

— А собака намного умнее своего хозяина.

Такое откровение взбесило Винни – Пуха. Тщетно ища глазами автора реплики, он осмотрелся по сторонам,  затем угрожающе приблизился к Графу:

— И это мой защитник?!  Как же ты будешь защищать меня, если купился на чужие слёзы?

Предчувствуя опасность, мальчонка схватил миску с мясом и прошмыгнул между столами в неизвестном направлении. Денис продолжал отчитывать дога, который опустил виновато голову:

— Ты должен быть бойцом, а стал тряпкой! Об тебя можно ноги вытирать, — и он пнул пса ногой.

Тот стойко выдержал удар – даже не шелохнулся. Лишь посмотрел на хозяина налитыми кровью глазами и предупреждающе зарычал.

— Ты на кого голос повысил, падаль? На своего кормильца? – не на шутку разошёлся Винни – Пух.

— Хорош измываться над животным, — подскочив к нему, я пытался остановить безобразие. – Это может плохо кончиться. Во всяком случае – для тебя.

— Чего?! Да я его… — не успел Денис поднять ногу, как она оказалась в собачьей пасти.

— Ты на кого хавальник раскрыл?! – завопил он. – Отпусти, тварь! Больно.

Дернув Винни — Пуха за плечи, я освободил его ногу из челюстного захвата. Кроссовок остался в зубах пса.

— Сейчас я покажу ему, кто главный! – Денис поковылял к машине.

— Ты ещё не понял, что с Графом шутить опасно? – я бросил ему вслед.

— Какой ты наивный! Он же своими фокусами  характер  показывает. Если сразу его не обломать, будет хуже – станет из меня верёвки вить, — Винни – Пух вынул из джипа бейсбольную биту.

Я подсел к Графу, осторожно погладил его по голове, отцепил карабин  поводка от ошейника и, словно другу, посоветовал:

— Беги подальше от этого придурка, иначе кто-то из вас крупно пострадает.

Подняв кроссовок и в него  положив  деньги, я швырнул  подходящему Денису:

— Не люблю оставаться в должниках. Это тебе за очень приятные посиделки. Лучше бы я тебя ещё тридцать лет не видел. Ты ни капли не изменился, наоборот, намного дурнее стал. Граф переплюнул тебя по всем показателям. Твоё призвание не в шиномонтажке, а – в застенках гестапо.

Я повернулся и пошёл, куда глаза глядят, лишь бы не видеть прибацанного Винни – Пуха.

— Подумаешь, какая цаца, — послышалось сзади. – Граф, ко мне!

Я оглянулся: дог шёл за мной.

— Граф, я кому сказал? Ко мне! – истерически заорал Денис.

Игнорируя команду, пёс продолжал идти уже  рядом со мной. Я остановился, присел, посмотрел в его умные глаза:

— Дружище, зачем ты идёшь со мной? Ты ведь меня не знаешь. Не знаешь, что я живу в малогабаритной квартире с ворчливой женой. Она – противнее дворняжки. Если припрёмся домой  вместе с тобой, то вышвырнет нас на улицу  обоих. Возвращайся к своему хозяину. Он хоть и дурак, но всё-таки твой хозяин.

Видимо,  раздумывая о собственной судьбе, пёс тяжело вздохнул и оценивающе посмотрел на Дениса. Тот уже вернулся к машине. Перехватив умудрённый взгляд четвероногого друга, он поспешно швырнул биту в салон джипа.

— Видишь, он тебя ждёт, — я шепнул и слегка подтолкнул дога. – Иди к нему.

Граф  нехотя поплёлся к Винни — Пуху. На полпути пёс оглянулся на меня с выражением лица, точнее,  морды: «Может,  всё-таки передумаешь?»

— И не мечтай! – я крикнул ему. – Иди к своему х-х-хозяину.

Граф продолжил путь в заданном направлении.

— Как ты ему объяснил? – удивился Денис.

— Сердцем, — ответил я и пошёл своей дорогой… с женой мириться. Ведь кто-то из нас должен быть мудрее. Мужчинам не обязательно понимать женщин. Их просто надо любить…

Январь, 1914

Сергей Таран (с)

Графика Евгений Сивоплясов (с)

Публикуется в авторской редакции

 

 

Главный редактор Елена Ананьева

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

МОИСЕЙ БОРОДА. СЛОН И МОСЬКА

От редакции. В многочисленных произведениях авторов, не только лауреатов конкурса имени де Ришелье, поднято много актуальных тем. И в прозе, и стихотворениях освещаются темы конкурсных проектов «Спаси, сохрани, возлюби», «Франция, любовь моя»,  «Греция», «Просто любовь», «Любовь к братьям нашим меньшим»… — всех не перечислить за годы проекта. Отрадно, что периодически, попадая на страницы нашего литературно-художественного журнала, растет его популярность. Вот статистические данные сайта: «У вашего блога «ЖУРНАЛ «АКАДЕМИЯ ЛИК» » посещаемость больше, чем обычно! 35 просмотров в час». Спасибо Вам, наши дорогие чиататели! Только вместе мы можем больше!  Удивительно, как этот рассказ совпадает по актуальности с событиями реальности. В Одессе не так давно по улице ходила слониха Майя. Но здесь описаны иные события.

Приятного прочтения!

 

Моисей Борода

Слон и Моська

„По улицам слона водили, как видно, напоказ.»

Так начинается басня про слона и собачку Моську. Дальше Моська лает на слона, слон не замечает ни её лая, ни её самой, и идёт себе дальше. Заканчивается вся история моралью не в пользу Моськи. И всё.

Что ж, басня на то и басня, чтобы быть краткой. Жизнь для неё – обрамление её сюжета, где всё яснее ясного. Но начинаешь в этом обрамлении копаться – и выплывают вещи совсем с басней несходные. Так и с историей про слона и Моську. Мы же, зная об этой истории больше, чем повествует басня, решились поведать о ней читателю.

I

Моська была небольшого роста собачка неопределённой породы, со светло-серого цвета шерстью и милой, ярко-чёрной мордочкой, на которой всё время играло выражение готовности общаться и какого-то беспричинного веселья.

В пору, о которой повествует басня, было ей лет что-то около полутора – самый расцвет молодости. Всё вокруг – люди, чинно идущие по улице или суетливо снующие по каким-то своим делам, проезжающие по улицам пролётки, обдававшие Моську крепким запахом лошадиного пота, навоза и колёсной мази – всё это возбуждало её радостное любопытство, казалась ей составной частью мира, созданного – как же может быть иначе! – для её, Моськиного, удовольствия.

По душевному складу была Моська бродяжкой, хотя время от времени люди, видя её на улице, преисполнялись к ней симпатии и брали её к себе домой, так что она какое-то время жила ухоженной, размеренной и полной для неё своими радостями жизни. Её милая улыбчивая мордочка, её доверчивый взгляд, её природная доброжелательность, способность мгновенно входить в контакт, отзываться на ласку, вся её весёлая натура располагали к ней сразу.

Дети в тех семьях, куда она попадала, любили её необыкновенно, и она отвечала им взаимностью.

Она самозабвенно отдавалась их шалостям, неистово и весело визжа носилась с ними по двору, не обижалась, когда они, играя, таскали её за хвост или брали её за задние лапы и заставляли ходить на передних – да мало ли чего ещё придумывали маленькие озорники, впрочем, никогда не доставляя ей боли. Но и со взрослыми у неё обычно складывались хорошие отношения: не прикладывая для этого усилий, она быстро вписывалась в устоявшиеся правила в приютивших её семьях.

И всё же через какое-то время мирной, упорядоченной жизни, при всех тех удобствах, которые ей эта жизнь давала, Моську постепенно охватывала скука. Даже и игры с детьми – игры, которым она так недавно отдавалась всем своим существом – потихоньку прискучивали ей.

Она вспоминала собачьи сходки на городском пустыре неподалёку от мусорной свалки, где можно было почти всегда найти что-нибудь съестное – сходки, куда сбегались городские бродячие собаки, чтобы обменяться впечатлениями, а бывало и подраться друг с другом.

И хотя на таких сходках маленькая Моська никогда не была ни на первых, ни на вторых, ни даже и на третьих ролях, хотя несколько раз ей приходилось стремглав убегать с таких сходок – когда всех вдруг охватывало злое возбуждение, каждый задирал каждого и кончалось это злобной жестокой дракой – всё равно ей нравился этот разноголосый гам, нравилось быть с другими собаками, такими же, как и она, бродяжками.

Правила жизни в семье вдруг начинали стеснять её, их было слишком много, следовать им было утомительно. Законы же улицы были пусть и жестоки, но просты, и на улице было интересней. И когда на Моську находило это настроение, она сбегала из приютившей её семьи – сбегала, чтобы больше никогда туда не вернуться. Потом её привечали другие – и всё повторялось снова. Но всё это не изменяло ни её характера, ни её благодарности тем, кто её когда-то приютил.

II

День, когда Моська увидела слона, врезался ей в память навсегда.

Стоял конец мая. Жестокие грозы с молниями и ударами грома, пугавшими так, что она была готова забиться в любую щель, втереться в землю, только бы их не слышать – грозы эти отошли, уступив место ровной, тёплой погоде.

Моська, прожившая зиму и весну у приютившей её пожилой пары, выпускаемая из дома разве что в находившийся за высокой оградой крохотный садик, тосковала по свободе необыкновенно. Наконец она сумела сбежать, и теперь с раннего утра до позднего вечера носилась по городу как заведённая, с радостью узнавая знакомые запахи, отмечая незнакомые, встречаясь по ходу с другими собаками, одних обходя стороной, с другими вступая в мимолётный контакт, с любопытством приглядываясь ко всему, что вокруг неё происходило.

От неё не укрылась царившая в городе атмосфера всеобщего возбуждения и ожидания. То и дело Моська натыкалась на небольшие группы людей, что-то горячо обсуждавших. Возбуждение это, возраставшее с каждым днём, передалось постепенно и ей. Охваченная любопыт­ством, она перебегала от одной группы людей к другой, пыталась выведать что-то от других собак, но те и сами ничего не знали.

Наконец загадка разрешилась: Проснувшись как-то ранним утром, Моська почуяла какой-то новый, ещё вчера не присутствовавший в воздухе запах – вроде бы ей незнакомый и в то же время что-то напоминающий. И вдруг она вспомнила: Так пахло в цирке, куда её как-то раз взяли, когда она жила в семье с тремя милыми, очень к ней привязавшимися детьми, не желавшими куда-то без неё ходить.

И она не ошиблась – это был в самом деле цирк, и не просто цирк, а цирк с индийским слоном. Об этом объявили жителям города за месяц до события городские газеты.

Слон – это было событие! Слон, которого, ещё никто в городе живьём не видел, только на картинках! Но это было ещё не всё: Хозяева цирка обещали – и об этом тоже было сказано в газетах – что в день представления, если не будет дождя, слона проведут по главной улице города и все желающие смогут на него полюбоваться.

III

В день, когда должны были провести слона, на главной городской улице уже с раннего утра стали собираться люди. Их становилось всё больше и больше, так что к обещанному часу толпа стояла густыми шпалерами по обе стороны улицы.

Дети постарались забраться на деревья, некоторые, особо проворные – на крыши домов. Те из взрослых, кто пришёл попозже, а потому оказался в задних рядах, поднимались на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь увидеть из того, что делалось впереди, и всё спрашивали передних, не ведут ли уже слона. Несколько городовых следили за тем, чтобы никто из толпы не вышел на мостовую.

Несколько собак метались взад и вперёд позади толпы, надеясь её где-нибудь прорвать и выбежать на проезжую часть улицы. Их никто никуда не пускал, а одной собаке, особенно нахальной, которая с громким лаем попыталась пробить себе дорогу, достался хороший пинок, сразу отбивший у других охоту сделать то же самое.

Наконец, появился слон.

Впереди его шёл светло-шоколадного цвета индус с большими чёрными, закрученными кверху усами. На голове у него была ослепительно белая чалма, в руке – небольшая трость. Следом за ним, медленно ступая и слегка поматывая хоботом из стороны в сторону, шёл слон в красной раззолоченной попоне.

Публика захлопала в ладоши, раздались свистки. Но слон, то ли уже приученный к подобным показам, то ли оттого, что, будучи цирковым слоном, привык выступать на публике, шёл спокойно, ни на кого не глядя, и только когда свистки и хлопки становились уж совсем громкими, время от времени потряхивал ушами.

Неожиданно для всех небольшая собачья ватага – как ей удалось прорваться сквозь толпу, было полной загадкой – выбежала на проезжую часть улицы и пустилась с громким лаем за слоном. Настигнув его, она начала то перебегать ему дорогу чуть впереди, то забегать далеко вперёд и потом бежать слону навстречу. Городовые забегали, стараясь отогнать собак, но было это непросто: никому не хотелось угодить слону под ноги, а собаки, понимая это, ловко увёртывались от городовых.

Слона, как видно, раздражала эта сцена, а особенно этот хриплый разноголосый лай. Он сильнее, чем прежде, поматывал хоботом и вертел головой – что было не очень хорошим знаком, потому что индус несколько раз оборачивался к нему и что-то ему говорил.

Вдруг слону пришла мысль поймать хоботом какую-нибудь из этих маленьких тварей и швырнуть её потом подальше. Взгляд его упал на небольшую собачонку, которая как будто лаяла громче всех. Слон ловко поймал её своим хоботом, захватил и поднял хобот вверх.

Собачонка от ужаса мгновенно перестала лаять, другие собаки – тоже. Стихли и хлопки, и свистки – воцарилась полная тишина. Видимо, это успокоило слона, и он, вместо того чтобы отшвырнуть съёжившееся у него в хоботе как в кулаке маленькое существо, медленно загнул хобот кверху, посадил собачонку к себе на спину и пошёл дальше.

Публика завыла от восторга, собачонка же, оправившись от страха, постаралась прежде всего удержаться на спине у слона, а когда ей это удалось, залилась весёлым громким лаем. Лай этот, однако, слона не раздражал – в нём не было ничего ни угрожающего, ни злобного: это был лай от избытка радости, знак того, что вот, мол, я, тут! Мне хорошо, мне очень хорошо!

И в самом деле – собачонка, сидевшая на спине слона, была счастлива. Счастье распирало её до такой степени, что она, забыв, что только что научилась, как ей на спине у слона удержаться, села на задние лапы и вновь залилась весёлым лаем.

Вдруг кто-то из толпы крикнул: «Да это же Моська!» И Моська, услышав своё имя, залаяла ещё громче.

А слон всё шёл и шёл, и люди, видя сидящую на его спине Моську, свистели, хлопали в ладоши, что-то кричали. Вот слон прошёл уже главную улицу и двинулся к месту, где расположился цирк, а Моська всё сидела на его спине и громко, весело лаяла.

Видимо, слону стал надоедать её лай, потому что он остановился, поднял хобот, подцепил Моську и опустил её на землю. Индус, видя, что слон спокоен, не вмешивался. Потом он повёл слона к цирковому шатру. Моська же, на которую внезапно свалился невиданный для неё груз впечатлений, стояла как околдованная, не в силах двинуться, и всё смотрела в ту сторону, куда ушёл слон, смотрела и тогда, когда его уже не было видно.

Потом, как бы внезапно очнувшись, она сорвалась с места и помчалась к пустырю, где к этому часу, как обычно, уже начинали собираться собаки – помчалась, боясь только одного: как бы не расплескать по дороге ту радость, которая распирала её, мешая даже дышать.

Действительно, она застала на пустыре несколько собак – и была впервые принята с некоторым почётом: по меньшей мере двое из собак видели, как Моська ехала на слоне.

Она тут же принялась рассказывать.

Потом прибежали другие собаки и она должна была повторить рассказ снова, потом снова и снова, и каждый раз рассказ её обрастал новыми подробностями, которых не было, и, наверное, не могло быть, но она видела, что другие верят ей, и верила себе сама.

А вечером народ валом валил в цирк.

Перед цирковым шатром горели огни, играла музыка, и Моська видела издали, как люди один за другим исчезали внутри шатра. Всё вокруг дышало весельем, праздником, и Моська вдруг вспомнила, как хорошо, как весело было ей тогда в цирке, куда её взяли хозяева, как ей от избытка чувств мучительно хотелось залаять и как она всё же до конца держалась – может быть потому, что сидела на коленях у хозяина и он время от времени гладил её по голове.

Вдруг впервые в жизни её охватило непонятное ей грустное чувство. Была ли это тоска по жизни в семье, где о ней заботились как могли, или ей просто хотелось принять участие в недоступном для неё общем веселье – она не знала. Но её маленькое сердце разрывалось от этой тоски, и не в силах её выдержать, она медленно, не оглядываясь, побрела от шатра прочь, стараясь не слышать доносившейся оттуда музыки.

IV

Через несколько дней цирк уехал, уехал с ним и слон.

Рассказами Моськи, даже и с самыми красивыми подробностями, перестали интересоваться на собачьих сходках: улица каждый день приносила новые события, и они были если не интереснее, то уж во всяком случае важнее старых историй.

Люди на улице, которые, как ей казалось, уж непременно должны были видеть, как она ехала на слоне, люди, которые хлопали ей тогда в ладоши, кричали ей вслед что-то весёлое – эти самые люди не обращали на неё теперь никакого внимания – разве что кто-нибудь, видя её милую мордочку и умилившись, говорил ей на ходу что-то ласковое. Но она чувствовала, что эта мимолётная ласковость не имеет к её истории никакого отношения.

Моське трудно было примириться с возвратом своего старого положения среди других собак, и ещё труднее – с тем, что ей некому было больше рассказывать свою историю. И тогда она начала рассказывать её себе самой.

Её воображение пририсовывало десятки несуществовавших подробностей, она верила им, переживала в этих воспоминаниях вновь и вновь свой тогдашний восторг, и была в такие минуты необыкновенно счастлива.

Но шло время, и новые заботы оттеснили её историю со слоном куда-то на задний план и для неё самой; воспоминания об этой истории уже не вызывали такого удовольствия как прежде, и постепенно поблекли и они, и сама потребность вспоминать.

V

Шли годы. Жизнь Моськи складывалась нелегко, хорошего в ней было немного, а трудностей хоть отбавляй. Молодость быстро прошла, а с ней мало-помалу ушла и уверенность, что завтра будет уж точно лучше, чем сегодня, и что пропасть в этой жизни она не пропадёт.

Лишь раз улыбнулось ей счастье материнства – она жила тогда в доме у одинокого немолодого человека, как будто хорошо к ней относившегося – но длилось это счастье недолго.

Она родила тогда сразу троих щенков, носила, да и рожала их тяжело, а когда чуть окрепла после родов, пришёл хозяин, отнял у неё щенков и унёс их куда-то, и она их уже больше не видела.

Она глазами умоляла его не трогать щенков, плакала, а под конец даже бросалась на него с лаем, пытаясь укусить. Но ничего не помогло – он сделал своё, а когда она злобно залаяла и попыталась наброситься на него, избил её ремнём. Спустя короткое время, видя, что она помнит о своих щенках и уже не относится к нему как прежде, он выгнал её из дома, хотя на улице валил снег и дул ледяной ветер.

Она проболела тогда всю зиму, в конце концов так и не оправилась полностью, и после этого долго не могла заставить себя приблизиться к людям – пока её не приютила какая-то сердобольная пожилая женщина. Но и тут Моське не суждено было остаться долго – женщина вскоре умерла, и Моська вновь оказалась на улице.

В последнюю осень и особенно зиму она постоянно чувствовала себя плохо. Ей было трудно подниматься после сна, порой сама мысль о том, что ей надо встать на ноги хотя бы для того, чтобы добыть чего-нибудь поесть, была ей неприятна, а когда она пересиливала себя и всё-таки вставала, у неё потом долго мутилось в глазах, нужно было напрягаться, чтобы ясно видеть предметы, и это напряжение давалось ей всё труднее.

Голод – первый бич бродяжьей жизни – преследовал её теперь постоянно. Добывать еду становилось для неё всё труднее: запах старости, немощи и болезни, который от неё исходил, её потухшие глаза не располагали добрых людей к тому, чтобы приютить её, покормить, обогреть – или хотя бы просто бросить ей кусок хлеба, сыру, колбасы.

Повар из трактира, который её в былые годы подкармливал, перестал это делать, и теперь, наоборот, со злобой отгонял её. Моська приписывала это своему виду – и может быть, так оно и было.

Бывали дни, когда она почти погибала от голода, но у неё не было сил на то, чтобы обегать все места в городе, где она могла надеяться добыть хоть немного еды, и уж совсем не было сил бороться за корм с другими собаками, многие из которых были сильнее, моложе и злее её. В такие дни она ела осклизлые объедки, которые уже никто из собак не подбирал, пыталась есть какие-то ягоды на кустах, от одного вида и запаха которых её мутило – и это часто кончалось тяжёлой многодневной тошнотой.

Но иногда ей улыбалось счастье, и ей удавалось найти что-то съестное. Тогда она с жадностью набрасывалась на еду и ела, ела, ела, не в силах остановиться – и потом её мучила изжога и отчаянные боли в желудке, и она ненавидела себя за свою жадность, но ночами всё равно видела во сне еду, на которую с такой жадностью набросилась, и мечтала о том, чтобы снова найти где-нибудь так много вкусной еды.

Шерсть лезла из неё и висела на ней клочьями, и была она уже не светлая, а какая-то грязно-серая. Как-то раз она увидела своё отражение в большой, после дождя ещё почти прозрачной луже и содрогнулась от отвращения к себе, к своему жалкому виду, и потом уже обходила лужи стороной, а если это уж совсем нельзя было сделать, не смотрела в них никогда.

Она уже избегала появляться на городских улицах, всё реже видели её среди других собак, а когда она как-то раз прибрела к пустырю, куда сбегались на свою сходку бродячие собаки и где она в былые годы занимала пусть не первое, не второе, но всё же какое-то место, другие собаки со злобой прогнали её, а одна, особенно злобная, больно её укусила. У неё не было сил ни огрызнуться, ни тем более ответить ударом на удар, и она убежала мелкой трусцой, и вслед ей нёсся разноголосый, хриплый, злобный лай собачьей сходки.

Она слабела с каждым днём, и так ожидаемая ею весна, приход которой в прежние годы давал ей новые силы, вливал в неё всем прошлым бедам назло, желание жить – эта весна не принесла ей ни радости, ни успокоения.

У неё всё чаще болела голова, ей всё труднее бывало вставать по утрам, её всё чаще мучили боли в желудке. Днём на неё могла вдруг навалиться тяжёлая дремота, с которой у неё не было сил бороться. Ночью она долго не могла заснуть, а заснув, часто просыпалась от внезапно охватывающего её удушья и какого-то тёмного, непонятного ей страха, от которого она потом долго не могла освободиться.

Наконец настал момент, когда Моська почувствовала, что подняться она уже не сможет.

Накануне она весь день чувствовала себя плохо. Её мучила жажда, но она не могла заставить себя встать и поискать, где бы ей можно было напиться, поискать хотя бы ближайшую лужу, хотя было их после прошедшего дождя немало, и многие из них были ещё чистыми. Несколько раз она с усилием вставала на ноги, но встав, сразу ложилась: ноги плохо держали её. В конце концов она легла и лёжа слизывала языком застывшие на прохладных травинках капельки воды. Незаметно её одолела дремота.

Она проснулась ночью от жестокой боли в желудке и ощущения холода во всём теле. Её била мелкая дрожь. Во рту стоял отвратительный мыльный привкус, как тогда, когда какой-то мальчишка из озорства подсунул ей кусок колбасы, в который он вложил мыло, и она, уже три дня до того ничего не евшая и готовая потому съесть что угодно, жадно проглотила колбасу, почти не разжевав, и её потом долго тошнило.

Но сейчас у неё не было сил заставить себя вытошнить, а само это уже не получалось, и она лежала в траве с высунутым языком, тяжело дыша и стараясь выдохнуть из желудка то, что её так мучило.

Мысли её мутились, она чувствовала, что она умирает. Ей захотелось завыть, завыть во весь голос, чтобы хоть кто-нибудь откликнулся на этот вой, пришёл бы и утешил её. Но вместо воя из её глотки выходил только хриплый глухой звук, едва слышный ею самой.

Невыразимая тоска охватила всё её маленькое существо, из глаз её покатились слёзы. Тоска эта была сильнее боли в желудке, сильнее охватывающего её постепенно холода, сильнее всех ощущений, которые она когда-либо испытывала. И тогда в памяти её сами собой – может быть, от желания как-то унять эту тоску, отогнать от себя ужас своей смерти – стали возникать те немногие светлые картины, которые озаряли её нелёгкую и, в общем, невесёлую жизнь.

…Вот она сидит на коленях у хозяина дома, где она почти на полгода нашла приют. Хозяин нежно гладит её по шерсти и говорит ей что-то приятное, чего она не понимает, но самый тон нравится ей необычайно, и она тает в лучах заботы и любви.

…Вот она – уже в другом доме – играет во дворе с детьми, и дети хоть и дразнятся, и временами пытаются таскать её за хвост, но делают это без злобы, для забавы, и она счастлива и веселится вместе с детьми. А потом все чинно входят в дом, дети вместе со взрослыми садятся обедать, а ей ставят на пол полную миску вкусного супа, а потом дают большой, сочный кусок мяса на кости.

…Вот она, уже уличная собака, привлекает внимание какого-то пожилого человека. Тот манит её за собой, идёт вместе с ней к колбаснику, покупает кружок колбасы и кормит её, дружески трепля её за холку и улыбаясь.

И вдруг все эти картины разом исчезли, и Моська увидела солнечный майский день, толпу людей на улице, слона в яркой красивой попоне, человека в большой белой чалме, себя, с весёлым визгом бегущую среди других собак за слоном, увидела и почти почувствовала, как слон захватывает её своим хоботом, сажает к себе на спину, и она, захлёбываясь от торжества, от необыкновенного счастья, сидит на спине слона сперва на четырёх лапах, а в конце концов, осмелев, садится на хвост, а слон идёт и идёт дальше.

Моська видела себя, слышала свой весёлый заливистый лай, и уже не замечала, как костенеют её лапы, мутнеет взор, как всё реже бьётся её сердце, как ей становится всё труднее и труднее дышать.

Она напрягалась изо всех сил, стараясь хоть ещё на мгновение удержать в сознании этот ослепительный солнечный день, но сознание её угасало, картина становилась темнее, а звуки – тише.

Вот уже и лай её сделался почти неслышным, вот уже слон заходит за поворот улицы, так что его уже почти не видно, вот уже и хвост его исчез за поворотом. И с последним отзвуком, с последним отблеском этого сияющего, этого волшебного дня отлетела её душа.

Моисей  Борода (с)

Германия

Миниатюра Евгения Сивоплясова (с)

Украина

 

 

Вашим откликам, уважаемые читатели, будем рады и признательны!

ЕВГЕНИЙ ЖЕНИН: ТЕАТРАЛЬЕ

ОДЕССА, КОНЕЦ ХХ ВЕКА

МАЛЫЕ  ГАСТРОЛИ

 

Ох, и любил же все это Палладин: трепетные восторги, ажиотаж, толчею у кассы, перечеркнутой анонсом: “Все билеты проданы”. А тут еще — черная “Волга” с табличкой на ветровом стекле: “Заслуженный артист РСФСР А.С.Палладин”. Несколько лет бились местные власти, чтобы заполучить к себе на гастроли этот театр, и вот… Разукрашенный приветствиями, точно к приезду иностранной делегации, далекий сибирский город; портреты корифеев сцены на афишных тумбах, персональные лимузины у каждого актера со званием, милицейская охрана у гостиницы — это и есть малые гастроли. Малые гастроли, откуда не вырваться ни в Англию по туристической путевке, ни на съемки в Юрмалу, ни даже, в конце концов, на пару творческих встреч на ЗИЛ или АЗЛК. Репертуар ужат до предела: из полутораста актеров приехали сорок пять, остальные сумели отбояриться: кто — возрастом, кто — бюллетенем, кто — еще чем, но Палладину деваться некуда, ведь всего неделю назад с большим боем удалось протолкнуть представление на звание народного артиста республики, и теперь, конечно, любой неосторожный шаг был бы опасен вдвойне.

Палладин одиноко валялся в гостиничном номере. Пить не хотелось, о здешних магазинах легенд что-то не рассказывали, а всем женщинам он почему-то предпочитал исключительно собственную супругу, которая, увы, не всегда это осознавала и, соответственно, не ценила сего должным образом. Но супруга осталась в Москве, она уже без Палладина отправила в пионерлагерь сына, и она злилась на весь мир, потому как вон Кешенька Калинников хоть ничего, кроме имени, общего со Смоктуновским и не имеет, даже заслуженного без году неделя получил — а сумел же он не поехать в Сибирь! Выходит, ее Палладин — лыком шит. И она не скрывала этого ни в разговорах с каждым встречным-поперечным, ни в телефонных нотациях мужу. Палладин психовал и начинал заикаться. Заикался он сильно и долго, и это бывало, даже обыгрывали порою в тех фильмах, где он снимался: герой Палладина был, разумеется, мужественным человеком, и от волнения слова точно бы застревали у него в горле. А в последнем фильме двадцатилетний мальчоночка, невесть за какие заслуги приглашенный на главную роль, прямо в кадре издевался над ним, заикаясь пуще Палладина.

Но… Господи, сколько раз давал себе слово он не вспоминать, не переживать, не отвлекаться несущественным! Палладин считал себя человеком стойким, основательным, и он верил, что коли уж нечто решил для себя — значит, так тому и быть. Так что — баста. Вон пусть молодые переживают, нервничают, у них еще запас тех самых клеток, невосстанавливающихся, — достаточен. В общем, малые гастроли так малые гастроли.

В день приезда, по пути из аэропорта в гостиницу, Любовь Максимовна раздавала всем конверты. Конверт у Палладина оказался мятым, и народный артист СССР Колесов то ли закашлял, то ли похмыкал по этому поводу. Но раз уж Палладин дал себе слово плевать на все — он так и сделает на сей раз. Жаль, правда, окна в автобусе без форточек, и операцию с плеванием придется несколько отложить. Зато вон у народного артиста СССР Колесова в конверте оказалось приветствие на имя Бородуллина, которого народный артист СССР Колесов не переваривает и с которым даже не раскланивается, и это во-первых. А во-вторых, значок у народного артиста СССР Колесова — с поврежденной эмалью, и такого значка, понятно, чистюля и педант — народный артист СССР Колесов не наденет никогда и ни при каких обстоятельствах. Интересно, у кого из молодых отберут значок для народного артиста СССР Колесова, ведь значков-то под расчет, об этом еще в Москве предупреждали, когда привезенный для согласования и утверждения образец Мириков хотел отдать племяшке. Очевидно, возьмут значок у Курочкиной. Курочкиной и вовсе не до этого, она буквально со слезами на глазах летела сюда, поскольку “Мосфильму” так и не удалось отбить ее, и приказала долго жить главная роль в четырехсерийном фильме со съемками в Югославии больше двух месяцев.

И это все — при том, что просил за Курочкину не кто-нибудь — сам Бондарчук! Но Курочкиной было сказано:

— Квартиру на улице Горького двухкомнатную тебе дали? — Дали! Премию Ленинского комсомола в двадцать один год получила? — Получила! Так запомни, доченька, что  театр наш — не просто академический, каких нынче в любой провинции по разнарядке хоть пруд пруди. Наш театр — это твой дом, твой алтарь и твоя келья.

Старик говорил тихо и спокойно, но артистка Курочкина, хоть и звали ее за глаза — Дурочкина, не такой уж дурочкой была, чтобы не понять. Старик мог все. Еще свежа в памяти у всех была история с Гольцовым, недавним любимцем и премьером киевской русской драмы, которого Старик поначалу обласкал, а полтора года спустя смел с лица ежели и не всей земли, то уж московской сцены — стопроцентно. Старик не терпел, когда его не боготворили, когда перед ним не благоговели. Стоило лишь войти в его приемную в театре — и огромных размеров портрет поражал, давил и угнетал. Старик на портрете был в скромном черном костюме, без единой регалии, но взгляд его с полотна можно было сравнить разве что со взглядом царя Ивана или маршала Жукова. “Забыв о том, что он был птицей, сюда входящий — да смирится!” — словно начертано было на скрижалях.

На малые гастроли Старик поехал без помощников. Остался в Москве директор-распорядитель, и без того в последнее время живший от “скорой” до “скорой”. Ушел, а точнее — удрал, ухитрился все-таки удрать в отпуск заместитель, долгие годы мечтавший хоть пару деньков пожить, не думая о том, что Старик где-то совсем рядом. Непонятным образом выскользнул из обоймы отъезжающих и заврежуправлением. И на гастролях Старик оказался тем, кем всегда себя видел, считал и полагал: Единственным и Неповторимым.

Кто же мог предугадать, что именно к нему уже на третий день гастролей вынужден будет обратиться  Палладин?!

 

Ленинградская киногруппа “Командующий парадом” была в  аховом положении. Горели сроки экспедиции, давно закончились деньги, уходила натура и ко всему еще Генштаб грозился вот-вот отобрать последние воинские части. Оставалось либо немедленнно снимать Палладина, либо в оперативном порядке корежить сценарий и снимать другого героя едва ли не в основной палладинской сцене. Группа еще до выезда Палладина на гастроли бомбардировала его звонками и телеграммами, и он был уверен, что все получится, вот только не надо уж слишком идти на уступки, потому что уступки никогда к добру не приводят. Короче: у него три “дырки” в гастрольной афише, и уж их-то он всегда отдаст, только с умом.  Но за день до выезда на гастроли состоялось собрание труппы, и Старик, словно никому иному не доверяя, сам зачитал приказ: любая отлучка с гастролей любого актера  возводилась в ранг ЧП, даже и произойди она в свободные от спектаклей дни. Не только Палладин — все поняли, откуда ноги растут. Год назад Суровцева и Ракитин  выбрались в Тбилиси в свои свободные дни всего на одну съемочную смену, но полнедели подряд нелетной погоды привели к существенным потрясениям гастрольной афиши. Был сорван спектакль, поскольку играли одновременно на трех площадках, и разводки на замену не было, хоть кол теши. Появилась сдержанная реплика в газете “Заря Востока”. Старику впервые за пятьдесят последних лет довелось выслушать не восторженно- почтительные и подобострастные благодарности, но скромное сожаление. И дабы вновь не допущать означенного, он теперь самолично читал труппе приказ, в котором были и такие формулировки как “вплоть до увольнения из театра”. Звучал известный всему театральному миру голос, и серебряная чистота его отдавала пусть даже и золотом высшей пробы, а все же металлом.

Палладин работал в театре двадцатый год. Старик не раз давал понять, что любит его. Это следовало ценить.

Палладин осторожно поинтересовался мнением окружающих. Результат мало утешил: все недвусмысленно пожимали плечами и  ехать на съемки не советовали. Но стоило Палладину, уже из Сибири, сообщить об этом в киногруппу, как на следующее утро гостиничный номер точно напротив палладинского занял посланец из экспедиции “Командующий парадом”. И Палладину ничего не осталось иного как идти к Старику.

Дежурная в особнячке, где поселили Старика, долго и дотошно выспрашивала: кто, зачем, а нельзя ли не беспокоить… Аудиенцию Палладину Старик дал даже не докторскую — еще короче. Он недоуменно пожал печами,  растянул губы в ледяной улыбке а ляРишелье — и по-фамусовски тяжело зашагал прочь по мраморной лестнице, ведущей в собственные покои. Палладин только и успел что глянуть на глубокие кресла в холле первого этажа, где принимал его Старик, — как  дежурная стала его выпроваживать. Уже в дверях Палладин раскланялся с женой Старика, вернувшейся Бог весь откуда на единственной, пожалуй,  в городе “Чайке”. И  эта женщина мило пожелала ему всего самого доброго. После чего дверь особнячка изнутри закрыли на замок.

На Палладина с интересом смотрел дежуривший внизу милиционер. Этот лейтенант узнал его, столько раз виденного на экране, но брать автограф при исполнении  служебных обязанностей инструкция не предусматривала. И лейтенант молча пожирал глазами артиста.

Несколькими часами спустя Палладин вновь шел к Старику, теперь вдвоем с киношником. Старик, стараясь выдержать спокойствие, произнес:

— Ведь мы об этом уже говорили, неужели вы не помните?

На следующий день Палладин собирался идти снова один. Киношник останется в гостиничном номере, боясь неожиданных реакций со стороны Старика; к тому же, не остывал телефон, который далеким визгом режиссера-постановщика и мысли не допускал о неприбытии Палладина.

Где-то за пять тысяч километров сбились с ног администраторы киногруппы, всеми святыми, правдами и неправдами выколачивая в разгар лета сложнейшие транзитные авиабилеты Палладину. Близок к помешательству, или к бунту — какая разница! — был консультант фильма, генерал армии, который на собственный страх и риск все еще не отзывал игровых дивизий, сменивших на период съемок летнюю полевую форму Советской Армии на черные и мышиные мундиры рейха и СС. Бушевали и неистовствовали  шофера и осветители, превратившие давным-давно в настоящий хлев турбазу, на которой их разместили. Директор картины заперся в гостинице и отключил телефон.

Старик отдыхал.

Палладин сходил с ума. Конечно, еще будет тысяча фильмов, и надо ли ломать копья, и неужели нельзя перенести эти чертовы съемки из экспедиции на потом, в Ленинград, и не виноват же он, в конце концов, что все так складывается, и не рисковать же театром и всем остальным ради этого случая, и вообще…

Старик улыбнулся: он увидел в окно, как сплошной заслон в поисках лишнего билета встречает каждого, кто проходит мимо театрального подъезда. Старик уже и позабыть успел в Москве о том, что подобное бывает, а когда кто-нибудь в его присутствии утверждал, будто именно такие сценки ежевечерни у “Сатиры”, “Таганки”, “Современника”, — Старик скептически пропускал это мимо ушей. Старик искренне верил в то, что существует лишь единственный Настоящий Театр в столице, и этот театр с ним, Стариком — одно целое.

Старик был стар, его мучили геморрой и время. Первое — периодически, второе — постоянно. От первого что-то прописывали врачи, второе не признавало никакого лечения. Старик понимал, что каждая очередная юбилейная дата — не столько повод для нового ордена, сколько звонок, не предвещавший ни тех самых “долгих лет жизни”, которых принято желать, ни “крепкого здоровья”, которого желают столь же неукоснительно. И когда Гольцов, еще в бытность свою в фаворе, напился в аэропорту и сказал о нем “Мастодонт”, — Старик не удивился. Гольцову было под сорок, Старику — за восемьдесят. Старик оставался осколком иной эпохи, известной что Гольцову, что Палладину лишь по учебникам. Он был еще дружен с теми, чьи имена внушали трепет театралам прошлых поколений. Злые языки утверждали, что он сгубил многих и многих актеров, режиссеров, корифеев, что вырос он на чужих костях… — но кто лучшего его самого может знать, что вовсе это не так! Его считают страшным, но вот насколько он страшен? Этот вопрос стал его занимать, пожалуй, с тех пор, как злую шутку сотворили с ним в “Вечерней Москве”. Небезызвестный и нахальный любитель всяческих козней напечатал в ней от имени Старика “Похвальное слово кроссвордам”, Пуще всего, даже пьянства и домино пуще, Старик презирал равно кроссворды и тех, кто тратит на них время. И нетрудно себе представить, какому жуткому остракизму теперь быть ему подвергнутым со стороны всех, кто в лицо не скажет, а за глаза ухмыльнется! Это, если хотите, нешуточное дело, политическое даже — высмеивать Старика: Народного, Лауреата, Героя, корифея и прочая, и прочая, и прочая. Насколько страшен он — только и определить по той каре, какую, безусловно, понесет дерзкий фальсификатор. Однако, очень скоро в длинном списке фамилий под официальным поздравлением фальсификатору с юбилеем в “Советской культуре” Старик в числе первых увидел и свою. Вот тебе и страшный! Беспомощный, чуть не плача от бессилия, он опустился в тот день на софу, и верная Эсфирь Иосифовна, пятый десяток лет секретарствующая у него, засеменила за валерьянкой. А в дверь сей миг впорхнула артистка Курочкина, которой не приведи Господь узреть аки вседержавный возлежат в нездоровьи. А то  она подумать может о его близкой… как бы это поделикатнее… “…после продолжительной и тяжелой… наконец-то… группа товарищей…” А подумает так — и по театру разнесет, да поди ж  потом  вылови всех,  кто ждет-не дождется.

…Старика окликнули — за спиной стояла жена. Она потупила очи долу и стала просить за Палладина: отпустить его на съемки.

— А Курочкина? — вскинулся Старик.

— И Курочкину! — подхватила жена.

— Уйдет она из театра! — убежденно сказал Старик. И жена умолкла, отлично зная, что теперь Старик вспомнит и фильмы, где Курочкина нагишом на столе гарцевала и с цыганом лобызалась, и телевизионное, прости Господи, помрачение под названием “Адам и Ева”, и беременность ее, прерванную позже всяких допустимых сроков. А ведь в императорских театрах господа актеры себе и в мыслях ничего подобного не позволяли. Вон за Курочкину Сережа просит, Бондарчук — просит отпустить, а она ж вертихвостка этакая!

— А Палладин? — спросила жена.

— И Палладин! — тряхнул головой Старик.

 

Палладин шел к Старику в третий раз, но с полпути он вернулся, чтобы еще и еще раз хорошенечко подумать. У гостиницы он встретил Курочкину, обнял ее за плечи:

— Стонем, старуха?

— И не говори! — вздохнула она.

У Курочкиной висели три выговора: за опоздание на репетицию, за неуплату в срок комсомольских взносов и за неявку на субботник. Она давно поняла, что съемки и телевидение здесь не значат ровным счетом ничего, разве что ведут к неприятностям, а диплом актерского факультета — не существеннее трамвайного талона, и что надо что-то делать, пока не поздно. Ее закадычная подруга Алена Печатникова смирилась со своим забвением на экране большом и малом, но разве это дело? Курочкина понимала: надо уходить, но уходить так, чтобы Старик вдогонку не выпростал руку. И она пыталась крепиться, искала шанса  красиво сделать книксен, только б не хлопнуть дверью. Что ее слава, что ее имя — все это почти в прошлом. Ей уже двадцать четвертый год, и отлично понятно, что вот-вот не справиться будет с лицом, а стоит одному-единственному, даже самому завалящему, оператору скривиться, оторвавшись от камеры — и ярлык потерявшей киногеничность ей обеспечен. Не она первая — не она последняя… Срочно вернуться на экран — срочно! Как же сломить Старика?!

Палладин ничего, конечно, не скажет. Да и что мог бы сказать он, уже полулысый, уже и не ассоциирующийся даже с тем двадцатилетним, что получал в Венеции Гран-при за лучшую мужскую роль года!

А-а, ерунда. Здесь, на гастролях у него персональная машина, а у Курочкиной с ребятней — РАФик на шестерых. И Саша Долматов уже не раз гонял этот РАФик по Центральному проспекту к специализированному магазину “Сибирская водка”. Они вшестером пили водку в верхнем зале гостиничного ресторана, закрытого на период гастролей для всех, кроме столичных гостей, и официантки возмущались этим, но только втихаря, поскольку накануне каждая  расписалась в том, что обязуется ни при каких обстоятельствах  не спорить и не рассуждать при обслуживании артистов.

— Знаешь, о чем я подумал? — спросил вдруг Палладин. — А ведь лет сто назад все актеры эдак же кочевали, как мы с тобою нынче, а? От С-Саратова до Воронежа, от Самары до Нижнего Н-Новгорода…

Ответить Курочкина нет успела. Из-за ее спины раздался голос:

— От “Мосфильма” до Центрального телевидения, да?

В белой кепочке и в парусиновых туфлях, заложив руки за спину, щурился от солнца народный артист СССР Колесов, и Палладин с Курочкиной поняли враз, что уже весь театр только и живет обсасыванием их неурядиц. Да и чем еще заниматься на малых гастролях в жестокой сибирской провинции, куда прежде не ступала нога московского актера, ежели не считать халтур по линии Бюро пропаганды киноискусства?

Конечно, народному артисту СССР Колесову куда легче. Его никто и никогда не снимает  в кино, и он привык все свободное время отдавать карикатурам и шаржам, которые пишет не иначе как маслом, а потом еще сочиняет к этим шаржам подписи и сам находит их весьма остроумными. В каких только городах не встречал Палладин с помпой изданного лет десять назад альбома народного артиста СССР Колесова, этот альбом и по сей день пылится на полках книжных магазинов.

— Суета сует! — сказал ни к селу ни к городу народный артист СССР Колесов и остался в высшей степени доволен точной, сакраментальной и на редкость остроумной фразой собственного сочинения. Палладин почтительно потупился. Курочкина постаралась улыбнуться.

— Ну-ну! — сказал народный артист СССР Колесов, после чего кивнул и направился в гостиницу.

Палладин полез за сигаретами, но пачка оказалась пустой. У Курочкиной были еще две штуки, и она с Палладиным поделилась по-честному.

Подъехала машина, из нее с трудом выбрался Д.Т.Ридель. Дейтерий. Палладин машинально глянул на часы: до спектакля оставалось совсем немного времени. И хотя Дейтерию было не привыкать входить в норму в самые сжатые сроки, Палладин почувствовал, что на сей раз князь Василий Иваныч Шуйский некомпрене ву” всерьез и надолго. Значит, замена спектакля, а если менять — то лишь “Фьордом”, где он, Палладин — без дублера. И коль скоро сегодня Дейтерий срывает спектакль, значит — и завтра сорвет. Разве только его уже сегодня отправят домой, и на гастрольной афише вывесят плакатик: “В связи с болезнью Лауреата Государственной премии — народного артиста Д.Т.Риделя, вместо спектакля “Борис Годунов” пойдет спектакль “Фьорд туманов”. Билеты действительны.”

Дейтерий исподлобья бросил взгляд на Палладина и Курочкину, и внезапно до Палладина дошло, что случилось нечто более существенное, чем он предполагал. Определенно, знаменитой дейтериевской фразы “Не продашь?” — ждать не приходилось. Дейтерий был трезв как стеклышко. Он молчал, уставившись в одну точку где-то в районе плеча Курочкиной. Та инстинктивно попыталась поправить, очевидно, вылезшую бретельку лифчика, забыв, что лифчика сегодня не надевала вовсе. (И правильно сделала, ей же так куда лучше! — с удовольствием отметил про себя Палладин . — Она так хороша: в фирменной маечке, оттопыренной твердыми и великолепными, тщательно ухоженными и  отнюдь не единственным другом воспетыми, — сосками).

Дейтерий покачал головой. Палладин ничего не мог понять. Милиционер благожелательно наблюдал немую сцену метров с пяти.

Наконец, хоть Любовь Максимовна нарушила паузу.

— Обед, мальчики, обед! А после обеда — прогулка на катере. И не опаздывать, автобус будет отходить ровно в три часа дня.

У Любови Максимовны было удивительное чутье на неловкие ситуации, но в данный момент оно пришлось к счастью. Любовь Максимовна послала воздушный поцелуй водителю, отпустив его покататься в собственное удовольствие и застучала каблучками по гостиничной приступочке.

— Стойте! — выдохнул Дейтерий.

— Данила Тимофеич, вы снова… — начала было выговаривать ему Любовь Максимовна по привычке видеть его навеселе, но осеклась. Теперь и она сообразила: стряслось нечто. И она, хоть и вспомнила, что Палладину   просили кое-что передать насчет его съемок и возможности  выезда на них, — будто проглотила язык.

 

…В итоге все оказалось куда проще, чем подумали в тот момент Палладин, Курочкина и Любовь Максимовна. Вернувшись в свою резиденцию из клиники, Старик и не собирался помирать. Ему вогнали добрую дозу лекарств, надо было полежать, и теперь он ломал голову над проблемой: отчего те, кому он симпатизирует и кому помогает и опекает кого беспощадно — отчего они не ценят и не благодарят? Он позвал жену и просил ее пригласить Палладина. Когда Палладин, уже потерявший всякую надежду добиться от Старика необходимого, явился немедленно, — Старик сказал:

— Вот что. Я тут подумал насчет ваших дел. И, не скрою, не без труда решал. Но решил. Будьте так добры, подготовьте для “Советской культуры” статью о социалистическом реализме как основополагающем творческом методе нашего театра и искусства в целом. Традиции, идущие от корифеев русской сцены и завещанные нам десятилетиями и веками…

Старик говорил, говорил, и Палладин внимательно слушал этого человека, свято убежденного в том, что все им сказанное — это уже само по себе наследие. Палладин слушал Старика, фиксируя про себя, что у того подрагивают руки, что ему уже все труднее говорить и что возраст не разбирается ни в званиях, ни в титулах, ни в положении.

Старик. Палладин. Курочкина. Народный артист СССР Колесов. Дейтерий. Любовь Максимовна. И еще четыре десятка актеров, да технический состав, да приставленная местная обслуга, да пышные приветствия, да приличествующие случаю улыбки теа-кинозвезд сибирякам… Малые гастроли катились по давным-давно наезженной колее, и нечего, конечно, было высовываться: в окно ли, или из строя, или еще откуда и куда высовываться. Это понимал и Палладин.

 

               ОТ АВТОРА.  Все в этом рассказе — вымышлено. А если нечто подобное “имело место быть” в одном академическом и некогда даже императорском театре, да еще во время конкретных малых гастролей оного в крупнейшем сибирском областном центре на закате брежневщины — ну, что же, следует, вероятно, расценить это лишь как сугубо случайное и непредсказуемое совпадение…

гор.Кемерово, 3-4 июня 1982 г.

 гастроли Малого театра СССР.

ТРАНЗИТ

 

Роман-сайнекс

 

            Когда процессия проходила мимо замка Павла Петровича, он  медленно, сам-друг, выехал на мост ее смотреть и поднял обнаженную шпагу.

            — У меня умирают лучшие люди.

            Потом,   пропустив   мимо   себя   придворные  кареты, он сказал по-латыни, глядя им вслед:

            —  Sic tranzit gloria mundi*

    Ю.Тынянов.  “Подпоручик Киже”

 

Он хотел заказать такси по телефону, и диспетчер переспросила:

— Стеклов? Уж не тот ли, что артист?

И он пожалел, что не оставил и этого звонка на Талу: она бы нашлась что ответить. Не зря же заведено в актерских семьях: трубку снимает жена (или, напротив, муж) знаменитости и предварительно выясняет все, что следует. Своего рода, секретариат…

— Тот самый! — сказал он в трубку и положил ее на рычаг.

И такси осталось незаказанным.

Тала укладывала ему сумку, хотя и знала, что в последний момент он сам все перепакует и перекомплектует, и останутся дома пакет с едой, галстук-бабочка, спортивный костюм, кальсоны…(“Это в Сочи-то! Ну-ну! Значит, берем вот что… раз… два… три… — и все!” И в сумке у Стеклова останутся в итоге лишь сменные носки и плавки, поллитровка туалетной воды, зубная щетка и свежий номер “Советского экрана” с собственным портретом на обложке).

 

* Так проходит земная слава  (лат)

Тала не спорила. За тот год, что они жили вместе, она привыкла к происходящему. Стеклов уезжал часто, а в последнее время — и вовсе дважды в неделю: Центральное телевидение, наконец, признало в нем одну из своих звезд, и в иные дни он буквально не покидал экрана: от “Утренней почты” и “Будильника” — и вплоть до поздневечерней викторины “Что, где, когда?” — везде пел Стеклов, Стеклов, Стеклов… Он уже должен был отказываться от съемок на иногородних студиях, чего раньше быть не могло, пришлось даже временно дать отбой в Бюро пропаганды кино: не до творческих же встреч с колхозно-заводскими зрителями, когда тебя жаждет зритель всесоюзно- телевизионный!

Словом, все шло очень даже неплохо.

А вот театр… Конечно, он ведь работал в театре, там даже трудовая книжка его лежала. Театр далеко не безвестный в Ленинграде — напротив: из “громких”. То-есть: аншлаг не в диковинку, а вот работающий фонарь в проходном дворе по пути артиста к служебному входу — суперсенсация, место которой — в центре внимания мировой печати (“Работническо дело”, “Трибуна люду”, “Руде право”).

Десять лет назад Стеклов приехал в Ленинград, он толкался в коридорах театрального института среди других абитуриентов и еще не мог знать того, что уже решил для себя Исаков. А народному  артисту РСФСР профессору Исакову, который в тот год набирал себе мастерскую, стоило лишь однажды увидеть невысокого востроглазого мальчика, чтобы определить твердо и бесповоротно: Да! Этому — быть артистом!

Стеклов был родом из Курска. И поскольку он еще и пел, Исаков окрестил его соловьем. Соловьем он звал его и все четыре институтских года. Соловья, единственного из мастерской, он сразу же взял в штат своего театра, минуя договорный сезон, которого поначалу не избегает почти никто из молодых ни в Москве, ни здесь, в  Питере.

Но тут кончились роли-мальчики в детских фильмах, где Стеклов пел детские песенки и танцевал детские плясочки. А главное. что-то изменилось в отношении Исакова к нему — так считал Стеклов, он это чувствовал. Исаков стало суше, жестче, деловитее. И Стеклов ушел от него. Крутился год в актерском штате “Ленфильма”, еще два — на вольных хлебах, пока не вернулся к Исакову. Но уже на меньшую зарплату. Зачем было Исакову снова его брать — до Стеклова не доходило. Но дареному коню в зубы не смотрят, и Стеклов какое-то время  “не высовывался”. Пора высунуться пришла вдруг, и он проснулся знаменитым, чуть не артистом года — так ему казалось: снялся в главной роли в кассовом мюзикле, спел там пару-тройку шлягеров — и ждал признания. Артистом года, правда, не стал — перебил фортуну Никита Михалков. Но все же в метро  узнавали, у театрального подъезда стали возникать табунки поклонниц, а в коридоре телевидения популярная эстрадная певица ободрительно  шлепнула по попке.

Вскоре она заметила его в баре “Ленфильма” и поманила пальчиком. Он угостил ее сигаретой — и узнал о том, что вот некий Миша Суздалев любим кем-то из близких к ЦТ людей, так что со дня на день Миша Суздалев займет место в “Утренней почте”, в концертах по заявкам телезрителей и в программе “Мир и молодежь”. Когда же все подтвердилось, Стеклов понял, что то был не просто намек. Но сходу ответить на симпатии певицы он не сумел, и оттого при очередной встрече певицы с одним значительным лицом дружеского к ней расположения певица не попросила за Стеклова.

Телеэфир забронировал за собою Суздалев. А Стеклов, кажется, впервые в жизни влюбился.

Тала Алимова была на курсе самой маленькой. И Стеклов был на курсе самый маленький. Тала Алимова оказалась единственной на курсе незамужней, и Стеклов был последним на курсе холостяком. Стеклов после скитаний вернулся к Исакову, и Тала Алимова, не выбившись в люди в другом театре, снова пришла работать к первому, еще институтскому, мастеру.

И Стеклов переехал на Фонтанку, к Тале Алимовой. Собственно, это она просила называть ее Талой, по паспорту Алимову-то звали Натальей, Но она все переигрывала на свой лад: подруга Таня — Тата-Таташа; Наташа же — Наталья-Талья-Тала. И Стеклова она тоже звала по-своему: Стик. Стеклов-Стек-Стик.

Тала Алимова, оказывается, знала, кому должен он симпатизировать, чтобы добиться успеха. Невзрачная, на вид куда скорее маляр или доярка, чем актриса, Тала Алимова оказалась талантливой женщиной и умелым штурманом. Стеклов стал завоевывать эфир: с певицей теперь они виделись почти регулярно.

Квартира певицы на Староневском когда-то принадлежала знаменитому композитору. Правда, тот при жизни не ладил с мужем певицы, и когда когда тело композитора отвезли на Литераторские Мостки, а квартиру переоформляли, — по Питеру долго ходили всякие пересуды.. Но это — настолько в прошлом, что уже и забыть успели. И не вспомнили даже в день открытия мемориальной доски композитору. Да и вспоминать было не о чем, разве что о двадцатиградусном-с-гаком морозе да об ослепительном, какого ни на каких Югах не сыскать, — солнце.

В день открытия мемориальной доски Стеклов был в Москве, и вдруг ему позвонила певица. Она жаловалась на погоду, на разбитые намедни очки и на качество отечественных колгот.  Стеклов знал,  что  в  те  самые минуты, когда они с певицей занимают один из каналов телефонной связи Ленинград-Москва, — в который уже раз кряхтит нянька певицы Прокофьевна: слыхано ли дело, хахелю в другой город  на портки сетовать!

Стеклову было не легче, чем Прокофьевне. Он привычно поскандалил в театре, где из массовок не вылезал, и на душе скребли кошки абсолютно серого оттенка. Певица поинтересовалась, когда они вновь встретятся, как обычно, в шесть вечера на углу Невского и Садовой — и он ответил, что через четыре дня, только не там, и не в шесть, как всегда, а в восемь. И не по московскому времени, а по армянскому, поскольку свидание переносится в Ереван. Певица не удивилась. И когда муж улетел на собственный вернисаж в Ашхабад с перспективой продажи работ тамошнему музею,  она помчалась в Ереван. Из Еревана они со Стекловым вместе вернулись в Ленинград.

Возьмись кто-нибудь за труд стать хронографом их отношений — ему непременно привелось бы вдоволь посмеяться над объектом своих изысканий. Выдержать и не улыбнуться было под силу лишь Аэрофлоту, который почти безотказно выполнял рейсы по маршрутам стекловских съемок и гастролей певицы.

Но только певица каждый раз возвращалась на Староневский, и муж тактично делал тактичный вид, будто ничего-то ему и не ведомо. Для всех они по-прежнему оставались идеальной супружеской четой.

 

Знал обо всем один Каварадосси.

Каварадосси стукнуло пятьдесят, и он опомнился. Он, в двадцать лет ярко вспыхнувший на экранах, афишах и открытках, чтобы год спустя спиться и пропасть напрочь; он, успевший в ролях быть и пунцово-юным рыцарем революции, и самым обаятельным из клана убийц-рецидивистов, а после ставший в жизни никем и ничем, бомжем, — он иссяк. Он иссяк от долгого безделья, отмеченного иногда разными странными  записями в трудовой книжке. Он титаническими усилиями поменял свои девять метров на Обводном — на девятнадцать на Петроградской, окончательно бросил пить и потихоньку стал возобновлять работу. Каким-то чудным образом он вернулся на экран, это было втройне тяжко, и теперь никак не сослуживцы по ремстройконторам удивлялись появлению коллеги “из артистов”, что  бывало три десятилетия тому, — но уже и режиссеры, забывшие о нем напрочь, восхищались мастерству актера из слесарей-сантехников.

Каварадосси давно любил — нет, не певицу, он любил ее-с-мужем, их семью, в которой не однажды находил поддержку даже в самые-самые трудные свои дни. Свела их Катя, племянница величайшего поэта столетия, имя которого и век спустя не покинет рода и ряда классиков. Но… от поэта у Кати осталась одна фамилия, сама же Катя опустилась, и в своим очень-очень-за-шестьдесят она была весьма известна разве что лишь самойсамой ленинградской богеме. Чем, собственно, и жила. Еще был Бах, он знакомил некогда Каварадосси с Катей. От Баха уходили корни к попу Гапону, а ветви — к шахматам. С Бахом Каварадосси познакомился в Доме кино в Москве, на премьере одной из дозапойных своих лент. Они встретились за столиком с початой бутылкой. На первой же послезапойной премьере Каварадосси Бах узнавал его часа с полтора — сие происходило уже в Ленинграде…

 

Дальше Баха следы успело размыть

Бах-Катя-Каварадосси-певица-с-мужем- Стеклов. Еще кто-то в Севастополе, чья-то родня во Владимирской губернии. И визави — окна бывшей квартиры Аркадия Райкина. И — круглая-круглая, как буржуйка-печка, проводница СВ-вагона в “Красной стреле”.

…Все переменилось.

Стеклова Каварадосси поначалу невзлюбил: дерганый, наглый. А Стеклов попросту нервничал тогда. Еще быне нервничать: в театре его перевели на договор, с двух периферийных киностудий пришли бумаги, написанные будто под копирку — его полностью депремировали за пьянки. Режиссеры по второму разу с ним не работали. Зато по первому — отбоя не было от соискателей его улыбки на экране. Фирменная улыбка, ничего не скажешь — это он знал. Был случай — один прожженный оператор бросил, не церемонясь, и до Стеклова долетело:

— Ну и глаза! Пустые, как холодильник в 1913 году…

Стеклов равнодушно возразил:

— У меня улыбка дорогого стоит.

И изобразил ее. Камера застрекотала. Сняли.

И все же он ощущал, что теряет кураж, так необходимый в его профессии. Он боялся высоты, боли, всего и  вся. Он даже боялся съездить в Курск, к матери, у которой не был со времени каникул на первом курсе; ему писали, что она очень больна, и поди знай, как бы теперь расценили его визит там,  в Курске.

Он с содроганием обнаруживал  в себе неуверенность — вот и в последнем фильме Каварадосси, где Стеклов пел за него, он все сделал на-ура, профессионал все же, но… было не по себе.

Муж певицы, художник, писал его. Он захламил набросками огромную квартиру на Староневском, дошел до кощунства и уже пробовал смешивать краски на обороте портрета покойного композитора — портрет завалялся “с тех еще пор”. А новый квартирант чувствовал себя в собственной вотчине.

Но Стеклов на холсте упорно “не получался”. Художнику было видно: рыхлый герой на холсте, рыхлый.

Художник знал, что у него мало времени, поскольку вот-вот запускали научно-популярную двухчастевку, в которой предстояло ему трудиться в поте лица добрый квартал. А Стеклова нарасхват рвали “Джигит — сын джигита” на “Киргизфильме” и “Генеральный директор” — на студии Довженко.

Художник очень хотел, чтобы “Стеклов” — получился. Помимо всего прочего, некое странное чувство поводу этого примешивалось еще и тогда, когда наедине с собой он думал о певице.

Художник был заслужен, знаем и привлекаем к работе.

Певица его любила.

И… жаловалась на него Стеклову: ей было скучно с художником. Одиноко, сыро, нетемпераментно. Раскисельно.

Она была на двадцать лет моложе мужа и свято мечтала о быте, детях, о тепле очага и прочая, и прочая, и прочая; она перебродила молодостью и теперь хотела бабьего уюта и традиционности. Художник ей этого не давал.

Стеклов же периодически менял обстановку в своих бесконечных съемочных вояжах, и тогда “она  друзей и городов  бежала бешеною сукой”.

Она ужасно любила, когда Стекло на нее набрасывался.

Не дай Бог у него было дурное настроение — тогда он молчаливо лежал, разбросав руки, и она безуспешно пыталась его растормошить. Она зацеловывала его лицо, руки, шею, ключицы, грудь, она не хотела понять, что ей не дано… Зато когда он бывал в духе -о-о-о-о!

…Стеклов долгое время чувствовал себя обделенным. Вероятно, это шло от маленького роста, недостаточной для молодого возраста физической силы и нерегулярной состоятельности. Он лечился, при этом еще пил, курил, жаловался на боли в икрах, крестце и печени. И вот однажды он категорически решил: все. Баста. Он женится, как и положено давным-давно в его годы.

Он сидит в грилль-баре Пулкова и злится на весь мир. Он знает, что где-то найден уже пацан, который в состоянии заменить его, Стеклова, на кино- и телеэкране. В грилль-баре Пулкова противно до ужаса. Корчат рожи провинциалы, впервые в жизни увидевшие фотоавтомат-экспресс, а Стеклову нужна баба — свой парень, чтобы поплакаться в жилетку. И вот срочно примчалась по первому его зову Тала Алимова. Уж она-то должна понять, не первый год с полуслова разумеют они друг друга. Кто как не она поймет: не то, не то.

Он хандрит.

В Пулкове Стеклова узнают — и в этом он ищет подтверждения собственной  популярности… В паршивом-то аэропортовском барике… Дожили!

Слава Богу,  Тала не подвела и примчалась.

Он встает и расплачивается. И кивает спутнице: пошли. И уже когда выходит с нею в открывающиеся автоматически двери, замечает в будке телефона знатный малахай: певица едва приземлилась и все зыркает в сторону багажного ленточного транспортера, что змеится рядом с залом прибытия. Стеклов смело делает вид, что не заметил ее и ни слова не говорит своей спутнице, которая и вправду не увидела певицу. Стеклов и Тала садятся в чьи-то “Жигули”, услужливо подогнанные к бордюру, и несутся к городу почти по осевой Московского проспекта.

Напра-нале-пря-напра-пря-нале… Визг тормозов раздается на Кировском: “Ленфильм”. Стеклов высаживает Талу у студии — она хочет повидаться с кем-то из знакомых. И они договариваются на вечер. Но вечером он уже в Одессе, потому что — невмоготу, потому что никогда еще не было так плохо, как сегодня, и кто знает, не судьба ли в желтом купальнике задрала колено по курсу восемьдесят градусов от воды на чудесном пляже “Отрада”? Пардон, пардон, это рекламное стекло в авиаагентстве, и на улице ноябрь.

И точно ведь: скоропалительных браков боишься от двадцати пяти до тридцати. А потом, очевидно, наступит снова — должно же наступить! — бесшабашное в любви девятнадцатилетие. Может, и в самом деле судьба, а?

А в Питере внезапно умирает Прокофьевна, и почему-то певица явственно осознает, что еще не так давно, вполне обозримо в прошедшем времени, Прокофьевна была моложе ее самой.

Становится неуютно в квартире на Староневском, и лишь Каварадосси озаряет и согревает ее своим душевным, за годы сантехнической карьеры накопленным — теплом. А по телевизору снова идет знакомый фильм с хорошеньким мальчишечкой в главной роли, и в титрах — его фамилия: Стеклов.

Привычный стоит Питер, Питер — Пулкова и Староневского, Питер — Обводного и Петроградской, Питер- “Ленфильма” и вернисажей, Питер — проходящей столь странно любви и жизни. Говорят о сложностях, о текучке,  мечутся и пьют, встречаются и хоронят, и меняют квартиры, и еще говорят об этом… как же его… да напомните же… слово-то известное… — а,  вот: о творчестве! Жалуются. И еще, и еще, и еще…

И вот — вместо зимы уже весна.

“Ленинградская правда” посвящает подвал успеху юбилейного вернисажа в Доме кино, а с телеэкрана космонавты рапортуют о завершении уникального технического эксперимента.

Стеклов носится с идеей гениального телешлягера в горах — трюка, о котором мечтал бы любой каскадер, и вот этот трюк — реальность! Стеклов появляется у певицы все реже, он целиком — в предстоящей съемке, а певица читает забытый им сценарий. Хотя вообще-то она давненько уже ничего не читала: не ходить же, в самом деле, за чтивом в районную библиотеку, когда дома полки ломятся Прустом, Фолкнером и Трифоновым, и тома чуть не через один — с авторскими дарственными надписями ее мужу…

Однажды ей позвонили. Будто само собой разумелось, ее спросили о Стеклове: когда вернется в Ленинград, как занят. Певица растерялась. Она пыталась промямлить нечто о его суверенитете и суверенности, о его автономии и автономности. Но с другого конца провода ей объяснили быстренько, что это “Молдова-фильм”, что звонят по межгороду, и что Стеклов нужен в Сочи, и только в Сочи, а в Сочи сейчас — крупный песенный фестиваль, и он вполне успевает в одних джинсах на два базара. Певица собрала все силы в кулак — и положила трубку. Тут же раздался звонок: Стеклов. Она передала ему все, что надо, и он не удивился. А она поняла, что в кино ничего и ни от кого не скрыть, тем паче что это Тала Алимова  дала ее, певицын, телефон — как запасной аэродром, кому-то из постоянных абонентов Стеклова. Еще день спустя позвонила ей Тала Алимова: поблагодарить и заодно уточнить, чего хотели от Стеклова кишинёвцы.

Певица еще лет ой сколько назад зареклась иметь дело с кино. Тогда ее, восемнадцатилетнюю, затащил в гостиничный номер заезжий режиссер, нес он какую-то дичайшую ахинею, а она поверила в то, что так и должно быть, и дальше все было как обычно. Следом же, каких-нибудь полторы недели спустя, ее привезли в одну из комнат “фабрики грез”, как звали “Ленфильм” иные завсегдатаи, и уже другой, хотя тоже иногородний, режиссер — длинный и сухой, желчный, в очках, очень почему-то похожий внешне на Дмитрия Шостаковича, разговаривал с ней, как с дошколенком. А она мучительно вспоминала, что же он такого поставил, она уставилась в значок заслуженного деятеля искусств у него на лацкане — и вспоминала, что же именно он поставил. Он что-то говорил, но она так и не вспомнила того, чего хотела — и со злости закурила. Он не курил, ее об этом даже специально предупреждали заранее. Она закурила — и он осекся на полуслове. Она встрепенулась, загасила сигарету о его бумаги на столе — и ушла.

Так с минимальным интервалом она испытала два потрясения подряд, и теперь насчет кино для нее все было решено. И даже то обстоятельство, что муж периодически работал в кино, не приблизило ее к кинематографу.

Стеклов смотрел на это проще. Ему недавно утвердили приличествующую возрасту и опыту съемочную тарификацию, хотя, на его взгляд, можно было бы дать и повыше. Теперь следовало передохнуть — на носу супертелешлягер в горах, и надо же, наконец, что-то определенное решать с театром: “раз и навсегда, и безо всяких сантиментов”. А тут позвонили из Москвы с предложением вести новогодний “Голубой огонек”. Стеклов для приличия поколебался, но в душе — ликовал, ликовал! И внезапно, для самого себя внезапно! — дал согласие сниматься в Сочи у молдаван. Объяснить, зачем  он согласился — Стеклов бы не смог. Ну, захотелось в Сочи, вспомнились дурашливые знакомства, адлерские пальмы, моря захотелось, гостиницы “Ленинград”, еще каких-то фиксированных ощущений…

Согласием на съемки он срывал в театре спектакль. Он подкладывал свинью телевизионщикам, державшим предстоящие дни в резерве под запись музыкальных пауз для викторины “Клуба знатоков” — он знал об этом.. Единственное условие, которое он поставил молдавской группе — это… за три дня организовать ему три творческие встречи. Он решил быть благородным и на заработанные чёсом денежки привезти Тале Алимовой что-нибудь дорогое, потому и нужны встречи — это очень удобно, быстро и надежно в смысле денег. Правда, на “Молдова-фильме” первоначально думали о кандидатуре Миши Суздалева, но кто-то, вроде,  прослышал, что якобы Суздалев замешан в скандале с левыми гастролями в Новом Уренгое и Сургуте, а ведь там пошло следствие, и если только действительно правда то, что Миша Суздалев дал подписку о невыезде… Короче говоря, позвали все-таки Стеклова — благо, Стеклов еще и драматический артист, не только певец.

Ну, вот. Лететь в Сочи. А такси в аэропорт он так и не заказал.

Позвонил Каварадосси, пожелал счастливого пути. И у Стеклова взыграла совесть: надо будет, решил он, что-то привезти и Каварадосси.

Стеклов поцеловал Талу и незаметно провел ладонью по ее животу. Ему показалось, что уже чтото ощущается! Скорее бы!! — вконец расчувствовался он про себя.

 

Словом, кругом-вокруг бурлила-кипела жизнь, и он был в апогее ее, он видел и осознавал себя если и не центром мироздания, то наверняка фигурой из круга “Пугачева-Дасаев-Гурченко-Стеклов”. У него за спиной — обойма главных ролей в кино, бесчисленное множество телезаписей, окончательное решение о разрыве с театром Исакова вообще и с самим Исаковым — в частности. Впереди же — супершлягер в горах, съемки у кишиневцев, респектабельность и отцовство. Он любит свою маленькую Талу и ждет потомства. Он очень-очень хороший, Стеклов, он это четко про себя знает.

Он хватает сумку на плечо и пулей вылетает из квартиры: до отправления ТУ-154 рейсом Пулково-Адлер остается уже совсем немного времени.

Стеклов перебегает улицу по жуткому гололеду. А Тала тем временем поудобнее устраивается у телевизора, с экрана которого поет ее Стик.

О том, что он убит в одно мгновение страшным лобовым ударом автомобиля на гололеде, — она пока не знает.

Очень скоро автоинспекция установит невиновность водителя, который, по странному стечению обстоятельств,  родился в один день со Стекловым и в один же день с ним погиб, тщетно пытаясь избежать столкновения с этим сумасшедшим.

 

Кто уж тут обратит внимание на юного, тощего, длинного и нескладного, безо всякого пока имени, студента, которому Каварадосси сулит добрую жизнь на кино- и телеэкране. Парень приехал из Липецка, и Каварадосси приютил его у себя, гоняет с ним по ночам чефири и рассказывает про коллективное письмо пятидесяти народных артистов СССР в его, Каварадосси, защиту. Этим письмом Каварадосси и пробил себе путь назад, на экран, в штат “фабрики грез”- путь возврашения из безвестия и бесславия.

А после чефиря парень поет для Каварадосси его любимую “Бессаме мучо”.

В ближайший вторник у парня — первый в жизни тракт на  телевидении.

Ударился в футбол Бах, и отныне Катя только и говорит о “Зените”, о неправедном судействе  и о происках федерации.

 Ленинград-Крым,  январь 1986 г.

 

ЭПОХАЛКА

 

                                Вите М-ву — другу, нар.арт.БССР,

                               лауреату   Госпремии СССР

 

Вторник, в обед. Дома.

Хейнара Томме  вводили в “Кабанчика” на главную роль, поскольку с открытием второй сцены не было другой возможности развести репертуар: Лисицкий оставался в “Рядовых”, и своего тезку — героя розовской пьесы — ему выпадало играть только в те дни, когда “Рядовые” — не в афише.

Репетировали быстро, Хейнар чувствовал себя уверенно, и Лисицкому не пришлось задерживаться до конца последнего прогона — он решил посмотреть Томме в работе уже “на зрителе”. По привычке быстро-быстро он зашагал по направлению к дому.

Газет в почтовом ящике не оказалось: сессия Верховного Совета, а это значит, что принесут ближе к вечеру — надо же втиснуть доклады, без которых народу все одно что без хлеба… Но сбоку, так, что не заметить сквозь отверстие в дверце ящика — Лисицкий нашел конверт. Адрес на нем надписали явно школьным почерком, и Лисицкий поморщился: не иначе вновь какая-то девочка предлагает дружбу и со своей стороны обещает учиться только на “хорошо” и “отлично”, чтобы после школы поступать “на артистку”. Такие письма шли в театр пачками, по домашнему адресу гораздо реже, но все же случалось. Однако, в нижней части конверта синел штемпель отправителя, и Лисицкий понял, что письмо может быть и не совсем от почитательницы.

    “С получением сего Вам надлежит явиться в Районный Комитет Комсомола, имея при себе комсомольский билет. Обращаться в кабинет № 14, к тов Концевич А.В.

                     Секретарь РК                 Ю.И.Васильчук”.

Лисицкий хмыкнул. Этого Васильчука, розовощекого придурка с рыжим хохолком, он помнил  по нескольким церемониям годичной давности, когда еще только-только выходил из комсомольского возраста. Теперь же, получив стандартный бланк за его подписью, Лисицкий в очередной раз посетовал про себя на живучесть высмеянных Ильфом и Петровым резолюций: “Утверждаю — Полыхаев”, “Согласен — Полыхаев”. Но все же, так и не поднявшись домой, развернулся на все сто восемьдесят и поехал в райком.

Тов.Концевич А.В., двадцати двух лет, студентка-заочница университетского филфака, замужем, дети — один… — чадила вовсю “Космосом” и сообщила, что тов.Юрий Игоревич Васильчук выехал на точку, однако она и сама уполномочена все сделать, что отражено, кстати, и в повестке, только надо было внимательно читать. Порывшись в бумагах, она выудила письмо ЦК ВЛКСМ и проинформировала Лисицкого о том, что путевка будет в Венгрию,  на реку Балатон.

— Озеро Балатон, — поправил он.

— Вам не все равно? — пожала она плечами. — Ну, озеро. Путевка придет недели через две.

— Но я собираюсь быть в Москве в конце этой недели.

— Вот и заберете сами ее в ЦК, чего нам лишнюю работу делать. Только отрапортовать не забудьте.

Лисицкий понял, что главное — рапорт. Вот, кстати, год назад секретарь райкома Васильчук  тоже рапортовал ему — об успехах районной комсомолии, о всеобще-всенародном пожелании ему, Лисицкому, новых творческих свершений, а также рапортовал и об отдельных недостатках, еще имеющихся в деле всеобщего охвата молодежи политучебой.

Лисицкий собирался было уходить, но девушка с “Космосом” спросила:

— Вам справка нужна?

— Какая справка? — встрепенулся Лисицкий, привыкший здесь к неожиданностям.

— На работу, или в школу — чтобы прогула не было.

— Нет, спасибо.

— Тогда до свидания!

Он поехал на вокзал и взял билет на четверг.

Собственно, Центральное телевидение вызывает его на субботу-воскресенье, но пятница у него и так свободна, так что и с ребятами повидается в Москве, и в ЦК ВЛКСМ заскочит за путевкой, и штаны купит, если попадутся сносные. Да и повод будет к Наташке пожаловать: мол, гостиница заказана на субботу только, а тут вот, значит, понимаешь, такое дело… — и Наташка поймет, и обрадуется, и устроит ему настоящую, как обычно, Варфоломеевскую ночь… Нет, он хотел сказать — Вальпургиеву, точно: Вальпургиеву! Уж по этой-то части Наташка — признанная умница. Да и в субботу утром на ЦТ добираться надо будет всего один квартал пешком — даже ближе, чем от гостиницы “Останкино”, куда его переведут в субботу, если только Наташка отпустит.

Впервые Наташка появилась на горизонте еще два года назад, они познакомились через кого-то из киношников на одесском пляже: Лисицкий был с театром на гастролях, а Наташка честно отбывала на черноморском песочке очередной отпуск. Показалась она во всем своем блеске: голливудски-фешенебельный бюст, фирменно-аппетитные ноги и серебристый бедлам на голове “а-ля Анне Вески”. С тех пор она   побывала на “его территории” — приезжала локальной группой снимать для программы “Время” открытие мемориала подпольщикам. И Лисицкий, оказываясь в Москве, не забывал о Наташкиной гостеприимной квартире. Жила Наташка с бабушкой, и та в каждом госте видела потенциального внучкиного жениха, а тут еще Лисицкий — с его обходительностью, манерами, тактом и едва ли не детским шармом в глазах! Бабушка особо отметила, что Лисицкий — не с телевидения,  где все испорчены и как бы не  испортили еще и внучку — так что “смотри, девочка, он мне очень-очень нравится!” Старуха привыкла укладываться спать сразу после прогноза погоды в программе “Время”, а просыпаться — не ранее десяти утра. И спала “без задних ног”, многим молодым на зависть, не говоря уже о стариках. Словом, с десяти вечера до девяти утра Наташка и Лисицкий могли хоть брейк-дансом  в постели заниматься.

…Лисицкий уже предвкушал пышные Наташкины объятия на пороге ее квартиры, и когда за ужином мать напомнила купить а Москве длинных макарон-соломки, — он буквально проснулся:

— А?! Да-да, обязательно, конечно…

— Ну, да! А то ты все — Венгрия, телевидение…

— Ма-а, Венгрия — это одно, телевидение — совсем другое, соломка — третье. Айн-цвай-драй, айн-цвай-драй!

Мать так и не понимала, почему Алексею надо ехать на телевидение в Москву, ведь его уже столько раз показывали по телевизору. А с Венгрией — и вовсе неясно: что за мода отдыхать только за границей? Друзья, между прочим, дома сидят, ну — на крайний случай — в Крым там, или куда еще… Но оно и неплохо, конечно, что теперь ему каждый год в Москве готовят путевку. Еще, вон, говорил, персональная пенсия у него будет. Хотя — что это о пенсии, ему и тридцати-то еще не сровнялось. И здоров, слава Богу! Вот женился бы, разве можно так поздно оставаться неженатым,  несемейным? Внуков бы ей подарил. А-а, все не так, как у людей. Вон его же приятель, Генка Кряжев, уже троих дочек имеет. Пьет только, а это очень  плохо. Помнится, его и прорабатывали за пьянку  — Алексей рассказывал и смеялся, изображая, как директор театра выступал на собрании:

— У нас еще, товарищи, отдельные личности несознательно нарушают безобразия. Пьянствуют водку. Это может привести к важности различных жертв. Надо бороться и искоренять, товарищи, искоренять, товарищи, и бороться. Найти, как сказал поэт, и не сдавать.

А Кряжев тут, невинно так, и спрашивает:

— Что “не сдавать” — посуду?

И тогда заслуженная артистка и страхделегат Сигуранцева сдержанно поставит его на место:

— Жаль, Кряжев, что артисту первой категории ничего более достойного, чем оговорка, не приметилось в речи директора. Жаль!

— М-да! — директор театра грузно поднялся вновь из своего кресла и посмотрел на часы, давая понять, что разговор завершен. Кряжев побежал гримироваться, потому что “Выездной спектакль — это очень ответственно, и директор не допустит!”

Вот как оно было — вспоминала мать, а тем временем Алексей вылизал тарелку и снова стал собираться.

— Ты куда? Разве у тебя сегодня спектакль?

— Посмотрю, как Томме ввелся. Да ты не беспокойся, я до десяти часов вернусь.

И мать покорно кивнула.

 

Пятница, утро. Москва.

Лисицкий вышел на привокзальную площадь. Здесь — он помнил это в деталях — распахивалась перед ним ним год назад лакированная черная дверца “Волги”, распинался в улыбках и приветствиях постпред, а на сиденье, будто ненароком оброненный, сверкал его, Лисицкого портретом на обложке журнал “Театр”. Постпред сыпал комплиментами, участливо расспрашивал о самочувствии матери, чуть кокетливо намекнул, что пора бы и жениться. Лисицкий рассеянно отвечал, кивал, тоже улыбался, улыбался — и вдруг спросил:

— А где здесь мороженое?

Постоянный представитель союзной республики при Совете Министров СССР куда-то метнулся: влево… вправо… и тогда безучастный дотоле шофер вылез из машины и прямо за спиной Лисицкого взял в ларьке три “Лакомки”.

— А вы сластена, Алексей Иванович! — довольный разрешением поставленной Лисицким задачи, раскрепощенно похвалил постпред.

— Ага! — и Лисицкий единым махом проглотил чуть не половину батончика.

— Словом, молодец! — еще раз зафиксировал постпред и тоже стал жевать мороженое.

Потом, по пути, постпред попросил автограф на журнальной обложке: “Для дочки — она у меня, знаете, такая боевая! Всеми комсомольскими делами в классе заправляет! Собственно, если не возражаете, завтречка заедем на полчасика к ним в школу, они так просили…” (Называл ли постпред свою дочку — “они”, или еще кого имел в виду, Лисицкого отнюдь не интересовало. В школу — так в школу.)

Назавтра знакомство с боевой комсомолкой и впрямь не заставило себя ждать. Директор школы пропустил Лисицкого вперед, и он очутился в школьном актовом зале, где тотчас вспыхнули аплодисменты. Постпредовскую дочку Лисицкий вычислил тут же: некрасивая, стандартно-банановая и батниковая, она звонко, разве что еще без непременного в Москве аканья, обратилась к однокашникам:

— Давайте попросим Алексея Ивановича что-нибудь исполнить!

И Лисицкий — совсем не по программе, вместо обязательного монолога из спектакля,  за роль в котором, собственно, и получил Государственную премию Советского Союза, — вдруг показал давний свой концертный номер: “Встреча  Леонида Осиповича Утесова с Фаиной Георгиевной Раневской”. Учителя хохотали до слез. Ученики вежливо улыбались. Боевая комсомолка, едва дождавшись финала, бурно и продолжительно зааплодировала срываясь на овацию. Вспомнив протокол, взяла со столика на сцене заготовленный букет, вручила его Лисицкому — и снова захлопала. Присутствующие встали и пожелали ему творческих успехов, отличники учебы и поведения сфотографировались с гостем, причем директор школы дважды высвобождал для объектива именно лацкан алексеева пиджака, чтобы в кадр обязательно попал новенький, сутки как привинченный, лауреатский знак.

Собственно, тогда, год назад, все три дня торжественного пребывания Лисицкого в Москве были расписаны буквально по секундам. Позирование для портрета в ЦК ВЛКСМ. Участие в субботнике на “Мосфильме”. Возложение цветов к Кремлевской стене. Уже упомянутая поездка в школу, где учились дети сотрудников постпредства. Перерезание ленточки у входа в кинотеатр, только-только запускаемый в строй и получивший имя по названию республики, которую представлял Лисицкий. Кстати, в огромной витрине даже не открытого еще киноочага культуры желтели листовки санэпидстанции на тему профилактики венерических заболеваний. И позже, дома, когда Лисицкий с хохотом вспомнит об этом в театральном буфете, Хейнар Томме напустит на себя сдержанности и многозначительности и молвит:

— Жаль, Алексей, что лауреату Государственной премии Союза Советских Социалистических Республик ничего более достойного не приметилось в столице нашей великой Родины. Жаль!

И враз все умолкнут: Сигуранцева-то рядом! А она же сама вздохнет, поцокает ногтем по неоткупоренной бутылке коньяка на столе перед Томме, вновь шумно вздохнет — и поднимется. И все непременно куда-то заторопятся. А Кряжев поправит пенсне и прогундосит:

— Пора, мой друг, пора!  Покоя сердце просит!

Правой рукой он сгребет бутылку в карман, левой обнимет Лисицкого — и… вечером, как всегда, спектакль:

Вновь аншлаг. В сияньи блицев

                    Томме, Кряжев и Лисицкий!

Итак, это было год назад.

А сейчас он вновь на привокзальной площади, он щурится от солнца и шарит взглядом в поисках того самого киоска с мороженым, но в киоске — сигареты, а курить он так и не начал, хотя лет пятнадцать назад друзья настоятельно советовали: “Для самоутверждения”.

Оказалось, он стоит в очереди к телефону — что ж, пусть. Он быстро накрутил: два-один-пять… — у Натальи телефон молчал. Очевидно, бабка еще спала. Он стал крутить рабочий Натальин: два-один-семь… Тот же результат. Небось, она еще только в пути на службу.

Лисицкий сел на троллейбус и поехал к Смирнову.

Разбудил его и погнал на кухню готовить завтрак. И то ли спьяну, то ль спросонья Смирнов долго еще бурчал по поводу гостей ни свет ни заря. От Смирнова Алексей снова позвонил на работу Наташке — и ему сказали, что она в Ленинграде до понедельника. “Очень мило и как нельзя  своевременно!” — чертыхнулся он про себя. Смирнов меж тем рассказывал о готовящейся у них премьере: вся Москва на ушах стоит уже сегодня. Но Лисицкий знал, что из-за нестыковки характерами с новой худручицей Смирнову оставлено в предстоящей эпохалке только “Кушать подано”. Подумать только: в институте Смирнову прочили славу если и не Михаила Чехова, то уж популярность Армена Борисовича Джигарханяна — наверняка. А вот ведь: “Кушать подано” в эпохалке, которую обязательно будут смотреть все, потому что это престижно, потому что это Булгаков, потому что это совсем-совсем недавно “с полки”…

Смирнов проснулся, наконец, и попросил денег. Лисицкий коротко пообещал дать, снял с огня яичницу и пошел в комнату. Смирнов закурил у окна, а тем временем убежал кофе.

У Лисицкого едва кольнуло сердце. Это стало вдруг случаться в последние месяц-два, и он, как всегда в подобный момент, подумал о том, сколько ему осталось. Своего рода  условные рефлексы вырабатываются порой в человеке и становятся стереотипами подсознания. Тому примеров Лисицкий знал множество. То заходишь на улице в телефонную будку — и  испытываешь неодолимый позыв экстренно помочиться. То заснешь — и летишь  всенепременно в каком-то желобе, пока не продерешь глаза. А вот кольнет сердце, и сразу уподобляются прожитые годы и предстоящие — шагреневой коже…

  Но на сей раз Лисицкому пригрезились руки, давящие ему на грудь; ему почудилось, что кто-то дышит ему изо рта в рот; понесло каким-то аптечным запашком, специфическим, пряновато-неестественным. И еще — он скорее догадался, чем услышал — возникла рядом гулкая и громкая  чья-то речь… а-а, вот и артикуляция! — обрадовался он. Совершенно отчетливая радуга поднялась перед глазами, только слишком она плотная, эта радуга. Ну, как пластиковый зажим-скоба для волос у женщины. И впрямь: янтарно-желтая радуга-скоба. А в ее полуокружность вписано лицо женщины (“очень даже ничего себе!”)   еще молодой, моложе Лисицкого — это наверняка.

  Женщина, меж тем, нисколько не тушуясь, расстегнула на Лисицком рубашку и брюки, задрала майку, приспустила трусы и стала весьма энергично мять, гладить, давить на тело. И делала это с таким видом, будто только так и можно добиться одухотворенного выражения на лице…

Перед уходом врачиха оставила свой телефон. Лисицкий его незамедлительно потерял. И едва она, наказав отлеживаться минимум два-три дня, покинула больного, — ушел и Лисицкий. Не слушая возражений Смирнова, он отправился в ЦК ВЛКСМ, убил там Бог знает сколько времени, однако… Путевку то ли уже отослали ему в республику, то ли еще не отослали, но установить ее местонахождение сию секунду не представилось бы возможным даже Шерлоку Холмсу с Эркюлем Пуаро вместе взятым и подполковниками Знаменским и Томиным вкупе. Да еще толстый завотделом, принимавший Лисицкого, дымил прямо в лицо, и Лисицкий побыстрее ретировался. Он пошел к “Детскому миру”, благо — талия еще позволяла одеваться  по размерам акселерированных школьников. Приличных штанов, увы, не нашлось. Он вернулся на Колхозную, к Смирнову, но тот поначалу долго не открывал, а отперев, наконец,  стал торопливо, прямо на пороге, запахивать халат. В проеме открытой двери немедленно бросался в глаза телесного цвета лифчик на спинке стула. Лисицкий сунул Смирнову обещанный утром четвертак и поехал в гостиницу “Останкино”. Бронь у него была лишь на субботу, но вдруг, даже неожиданно для самого себя, впервые в жизни (!) он козырнул своим лауреатством, добавил календарик с собственным портретом и фирменную шоколадину. (Плитка, правда, предназначалась сластене-Смирнову, но Лисицкий о ней тогда забыл, а Смирнову, судя по всему, в эту минуту и без нее сладко). Так что — одноместный полулюкс “прошу вас, пожалуйста!” И швейцар сверкает золотыми мостами… не-ет, не Лисицкому сверкает — это голландцу, идущему следом!

Лисицкий вошел в номер. Эх, где же был этот полулюкс полгода назад, когда еще “свеженьким” лауреатом он в составе труппы приехал в Москву на гастроли, и ему выделили койку в трехместной комнате даже без умывальника! И еще погнал его в тот раз взашеи вышибала в гостиничном ресторане: “Иди. Иди. В буфете кусок хлеба возьмешь, на этаже чаю попросишь. Нету местов, по-русски тебе, козлу долбаному, объясняю. Шантрапа, понимаешь, понаехала на мою голову…”

Н-да. Теперь, кажется, все было в порядке. Тьфу-тьфу, не сглазить бы, конечно.

(Продолжение следует)

 

Евгений Женин (с)

Одесса, Украина