Блог

ДАРИЯ КОШКА. ЦИКЛ СТИХОТВОРЕНИЙ. «Я – миг. Противосолонь – круги»

Дорогие читатели! Предлагаем Вашему вниманию июльский номер журнала «АКАДЕМИЯ ЛИК». Публикуются произведения лауреатов и авторов, не участвующих в конкурсном проекте, в авторской редакции. Приятного чтения!

Присылайте на рассмотрение редакции творческие работы.

Дария Кошка

Стихи

 

Как даром дарена красота,
среди январских снегов подснежник.
Я – миг. Противосолонь – круги.
Я, остров, камнем лечу: ты – та –
мне надарила касаний нежных
на сотню зим да за все долги.

Я наконец-то иду ко дну:
маяк на самой вершине башни
дозвался самых последних вёрст.
Из лент светящихся лишь одну
я выбираю дорогой нашей…
Но я её изначально нёс.

 

 

Это тогда был еще не ты:

карты миров не расстреливал ветер.

Бьешься со мной за меня, цветы

на подоконники выставив детям.

Смех по-над робостью сих святых

радо мишенить бесстыжее солнце.

Снова расстёгивая сты-

ль, растягивая — знай: не оснётся

нас злая явь. Не тревожь ковыль.

Перешиваем изнанку гнева.

Я — линия, или ты — не-быль? —

тенетствует живой невод

чуже.

Ликуй вместе с ним и ты.

Тени отбросив, сближай их башни,

бликом безделиц иных златых

затягивая вчерашнее

(коль уж растрачены все рубцы

временем, именем… Проще: оком).

Прочь лепестками — во все концы,

дальше прозрачных чужих стёкол.

 

 

Вот: имя твое стало

посреди перекрестка — столб

висельный: у-крало

и меня в нелюдимость толп.

 

Стой: время взаймы брало

твой или мой потроша шаг.

Голоса, верно, ему мало —

ветром бездомья свистит в ушах.

 

Но адреса не знало

белое горло, ища нож

а пьеса — не мало,

если обоим дано — что ж.

 

 

Он

Всякой твари набит живот
звездоладами. Поезда
прочь рассыпались. Вот же, вот:
падает
и моя
звезда.
И не вдруг сойдешь с места к лон-
но увитой дорогами дали.
Я себе теперь точно клон,
которого не создали.

По нервозности всех поверхностей
не суди о моей судь_бе-
гу и меняю себя на верность
не тебе, а самой себе.
Коридор из дверей захлопнутых
не твоим зеркалам глотать.
Для меня город – птичий зоб, кнут и
у-прощаний святая гладь.

На ступеньках его собора
мотыльками – на фонари.
Пусть веду себя точно вор, а
за меня теперь – путь, дар, и –
слышишь? –
музыка –
Бах.
А стая
возвращается – лишь иной.
Он в раскрылье меня впускает
и возносит над тишиной.

Он зовет меня: «Слушай, море
в вещи плещет сонмами нот.
На просторе как во соборе
голосветел небесный свод…»

 

Цветок

 

1

Ты меня не ищи в лунной комнате снов.

Солнца нет – вот и я лепестки боязливо

как ладони и плечи смежаю во тьме.

 

Не гляди на меня: не твоя, не своя.

 

Бледный пламень твоих рук – калёных оков

не нашел меня, гаснет. Но если я – ива,

и ночлег всякой птице – крона моя,

 

то не мне ли дарить слезы лунной тюрьме?

 

2

Смежены плечи, колени. Волосы

чёрным плащом укрывают её.

Светлая тьма луноликого голоса

никнет, моля: «Домолчи», – и поёт.

 

Цвет обесточен и просит прощения,

сомкнут, кнутам и словам не под стать.

Просит: «Прими моё несвоевре…» – но я

в силах её только ждать и – терять.

 

Играл я с верными именами,

подбрасывал их, тасовал и пел,

рядил злачеными стременами,

нетвердо кистью ведя предел.

 

Но ты одна ко мне применила

не кнут, не пряник, но жгучий яд:

мою же меру, мое мерило –

и именами стою объят.

 

ДАРИЯ КОШКА

Публикуется в авторской редакции (с)

Картина —  Николая Прокопенко

 

 

 

 

Реклама

Хождение по ЗОЛОТОЙ ГОРШОК, или СКАЗКИ ГОФКИНА. Продолжаем чтение Сказок Галины Соколовой и Эллы Мазько 

Продолжаем чтение Сказок Галины Соколовой и Эллы Мазько 

НА МОРЕ-ОКИЯНЕ, НА ОСТРОВЕ БУЯНЕДавид Беккер123132107_1738090489596873_1912074108505958046_n10846891_1743679282524712_176025138_n КАРТИНКА

(1816. Август. Сандвичевы острова: Лихуй.)

     …Гроза 12 года

Настала — кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский бог?

А. С. Пушкин.

 

– Здесь будет город… хмм… русский форт заложён, – вымерял место для постройки крепости подобревший Тараканов, дирижируя себе огромной ладонью, которой было впору лопату накрыть.

– Хэй, рашенз! – вдруг донеслось от залива. За слаженной суетой они и не заметили подошедшее в сумерках каноэ. С него наблюдали за ними трое вооружённых людей. С двоими из них Тараканов и Макогоненко как-то даже выпивали. Но сейчас фигуры бостонца Тома, белобрысого луизианца Жака-Командора, а с ними и здоровенного парня из штата Алабама, Свирепого Джека, выражали открытую неприязнь.

– Кто дал вам право развешивать флажки во владениях короля Камехамехи? – словно дырявая паровая труба, просипел Джек.

Камехамехой американцы называли Томи-Оми, того самого захватчика с Большого острова.

Свирепый Джек намеренно резко клацнул затвором. Панасик невольно отступил за широченную спину своего босса. Это было ружьё Пакла – установленная на треногу кремневая одностволка с одиннадцатизарядным барабаном-цилиндром.

– Здешняя земля – наследная семейная собственность его величества Томари, – не прерывая своего занятия, бросил через плечо Тимофей Никитич. Он всегда разговаривал, будто гири на чашки весов кидал. Особенно, если ему угрожали. Да и сам его осанистый вид выражал будничное спокойствие, чем внушал невольное уважение. Но на Джека это впечатления не произвело. Он оставался в боевой готовности. Тараканов закончил разметку, аккуратно воткнул в землю деревянный шагомер и только после этой несложной процедуры неторопливо развернулся.

– Эй, на корыте, – шумнул он, будто и не видел нацеленное на себя ружьё. – Распоряжаться этим островом имеет право только его законный хозяин.

Веснушчатый, с длинными руками Джек выплюнул изо рта жвачку, угрожающе сдвинул со лба на затылок кепку и с усмешкой демонстративно прицелился. Но… тут же опустил ствол – вперёд вышла принцесса Попоки.

– Оставьте споры, друзья! – сказала она, улыбаясь всем троим, как старым дружкам. – Лучше присоединяйтесь к нам – мы тут собрались ужинать ухой из махи-махи[1], печёными на костре яйцами и свиным стейком.

В лодке переглянулись. Двое, сами того не желая, тут же осклабились до ушей.

– Tres bien, Les Russes[2]! «Голодной куме – хлеб на уме!» – подмигнул «лерюссам» Жак – уже немолодой, но самый живописный из всей троицы. На его по уши заросшей белёсой голове гол оставался лишь пятачок подбородка. Но зато галстук на растелешенном торсе был щеголеват, а незастёгнутая холщовая рубаха открывала взорам его могучую грудь, разукрашенную обильными татуировками. Он принюхивался к запахам, похрюкивая от соблазна.

– Том, дуй к берегу. Клянусь трезубцем, приятель, оттуда несёт отменной жратвой.

Том с готовностью хлопнул его пятерню своей и протянул её Джеку. В отличие от обоих, Джек презрительно скривился и сплюнул. Южанин, сын разорённого американской революцией богатого плантатора-рабовладельца и радикальный расист, он воспринял приглашение за верх оскорбления.

– Ещё не хватало отобедать с «цветной»! – процедил он, боднув головой воздух и подчёркнуто гордо всовывая в пасть трубку. – В этой жизни одна собака грызет другую и никак не иначе. Мы должны вернуться и доложить о захвате Лихуа.

– Какой, к чёрту, захват, если здесь дочь самого Томари? – резонно возразил сидевший у руля Том, лохматый головорез лет тридцати в парусиновой куртке и широкополой лаухала[3]. – Пусть корольки разбираются меж собой, а наше дело – сторона. Лично я тоже голоден как волк.

И он решительно направил каноэ к берегу.

– А кто помешает набить брюхо мне? – с недобрым смешком полюбопытствовал скорый на решения Жак, разглядывая в упор Джека. – Хотел бы я его видеть.

Тот хмуро взглянул на него, но ничего не ответил.

– И у меня с утра во рту засуха, – подтвердил обоюдное желание Том и, пришвартовываясь к берегу, зычно гаркнул: – Эй, на камбузе! Лерюсс, подожди, без нас не начинай.

– Годдэмн факхэдс![4] – сквозь зубы изрыгнул Джек, соскакивая с ружьём из лодки и в одиночестве направляясь к «замочной скважине». Несмотря на свою «свирепость», перечить Жаку-Командору он не решился – тот был старше их всех и слыл безбашенным. Его уважали.

 

*

– Votre serviteur[5]! – церемонно раскланялся с принцессой Жак, откинув воображаемые фалды выразительным жестом. Она его жест не поняла, но улыбнулась и поощрительно бросила цветок из своей гирлянды. Отшвартованный к ней Панасик разглядывал гостя сумрачно. Ему не нравились клоунские ужимки луизианца.

– Махало![6] – ловко поймав орхидею, поклонился Жак.

– «Алоха – значит неплохо!» Милости прошу к нашему шалашу, – дружески приветствовал Тараканов прибывших, вручая каждому по столовому прибору из потускневшего олова. Принцессе же досталась новенькая, поблёскивающая серебром вилка. Акепа восторженно заулыбалась – таких замечательных штук для еды она ещё не видела.

– Дринк[7]! – Том шмякнул фляжкой по импровизированной скатерти из кордилины – дерева, посвящённого местной богине плодородия Лоно. Его листьями туземцы крыли свои дома, делали из них набедренные повязки и даже плели замысловатые корзины.

– Будьмо? – Афоня глянул на Тараканова немного сконфуженно. В прошлое их застолье с Жаком и Томом, где в стрельбе по мишени опять победил Тимофей, он на спор гонял с местными по пальмам наперегонки и немного нашалил. Бутылка досталась одному гавайцу, которого юный естествоиспытатель и заставил выхлестать её до дна. Не привычный к столь крепким напиткам абориген чуть было не дал дуба, и рассерженный начальник экспедиции категорически запретил на островах спиртное. Побаловать себя теперь можно стало разве что ратафией[8] из корней той же кордилины. Но что кордилина против рома! Сейчас Шеффера рядом не было… Да и причина для выпивки веская: двуглавый орёл парил над самыми их головами в центре океана.

– Для почину выпить по чину, – вежливо протянул Тараканов принцессе флягу с «ерофеичем»[9]. Та отпрянула.

– Нет, люба моя, це не повредит. Це даже не нашиньска варенуха чи брага – це щоб просто весело було. – Афоня пригубил первым, после чего фляга вернулась к ней, а от неё пошла по всему враз оживившемуся кругу. Лишь Акепа осмотрительно держалась в сторонке, даже на природе соблюдая домашнее табу на общую с мужчинами трапезу. Ром оказался исключительной приправой к местному вареву, шедшему вразрез с кулинарными пристрастиями жителей Большой Земли: всё оно было здесь сладким до приторности.

– Без поливки и капуста сохнет, – спрятал усмешку в усах Тараканов, наблюдая, как споро замелькали ложки в котелке с ухой.

– К такой бы закуске да ледяной водочки, – размечтался Афоня, уписывал снедь за обе щеки.

– Мал ещё! Хотя водка вину тётка, – поддержал его Жак, утирая рот своим пёстрым галстуком и лихо отбрасывая его за спину. – Первая колом, вторая соколом! – объявил он, привычно кромсая ножом стейк.

– Маловато соколу, – с сожалением бултыхнул ёмкостью Афоня, после чего опустошил её до дна и впился в принцессу глазами, полными счастья. – Ещё бы столько – и можно на кулачках сразиться.

– А вот есть у нас одно дерево, – Попоки подала знак своей фрейлине. – Лижешь смолу и смеёшься.

– Ой, а я не знаю, где оно тут, – растерялась та.

– Тогда сторожи костёр! Священное дерево вон там, мы с Панасом его видели. – Попоки указала в глубину острова, где сочно темнели мини-джунгли. Любопытствующая четвёрка – принцесса, Панас, Жак и Тараканов – резво снялась с места. Охранять флаг до завтрашнего приезда строителей остались оба островитянина, Том встал на стражу лодок, Акепа – поддерживать огонь. Алеуты же рассредоточились по периметру.

 

*

Вернулись через час, когда солнце свалилось в воду, а фляжка до краёв наполнилась прозрачной жидкостью. Каково же им было обнаружить, что ни одной из лодок на месте нет! Ни американской, ни лодки короля Томари с обширными запасами воды и провизии. Как нет ни Тома, ни Джека, ни Акепы. Исчезли даже гавайцы, строжившие флаг! Флагшток с флагом есть, костёр ещё не прогорел – вот он. Даже остатки махи-махи не исчезли – их, не обращая никакого внимания на людей, деловито клевали серые, как мыши, курочки и доедали маленькие гавайские мышки. А лодок нет. И людей нет. Остались алеуты, но они ничего не знали, потому что были на другом конце мыса.

– Тысяча чертей и флаг им в зубы, – раздумчиво жевал длинную сигару Жак. – Летающих рыб видел, а вот чтоб летающие лодки…

И угрюмо сплюнул.

– Проклятье!

Новость могла таить в себе тысячу угроз.

– Они украли папино каноэ? Но зачем? – изумилась принцесса.

– Нам не стоит тут бросать якорь, – Жак клацнул затвором. – Дайте мне открытое море, и я позабавлюсь с дюжиной хоть борт о борт, хоть на дистанции. Но вот так… – Он с сомнением крутил в руках ружьё. – Здесь силки расставлены отлично. Нас постреляют, как дичь.

– Силы небесные! – ахнул кто-то из алеутов. – Думаешь, они вернутся и перебьют нас? Но с нами дочь самого вождя.

– Если вернутся, продырявят как пить дать. Хотя в темноте, может, и не подстрелят. Темно… – струхнул Панасик, теснее прижимая к себе принцессу.

Над морем сверкнул и погас зелёный луч.

– Не посмеют, – властно констатировала Попоки. – Кроме того, – кивнула она на ружья и ощетиненные копья в руках алеутов, – мы умеем за себя постоять. Как и вы. Правда, Жак?

Попоки оценивала мужчин каким-то необъяснимым инстинктом, который, судя по всему, её никогда не подводил.

– Можешь не сомневаться, принцесса. – Жак потряс ружьём. Ему хотелось выглядеть героем.

– Не боись, кишка у них тонка, – описав затейливый круг сигарой, подтвердил его слова Тараканов и деловито подкинул сушняка в догоравший костёр.

Он выглядел, как всегда, беззаботно и держался без тени страха. Это подействовало отрезвляюще, и все взялись устраиваться вокруг огневища. Только Афоня посматривал на их скальпы с сомнением. В западном полушарии за такую самоуверенность этого украшения можно было бы легко лишиться. Чего-чего, а рассказов бывалых моряков он наслушался.

– Если что, нас тут даже искать не будут, – со спазмом в горле выговорил он. Подобные приступы, схожие с морской болезнью, охватывали его всегда, когда было непонятно, чего ждать. – Знают, что мы отправились на Нихуй… и никто не смекнёт, что мы тут, на утёсе.

– Кроме акул, – блеснул передним, криво выросшим зубом Жак. И, подмигнув принцессе, загоготал, обнажив на щеках две ямочки плюс к ещё одной на подбородке. При этом та, что на подбородке, заходила ходуном, и Панасу захотелось прихлопнуть её ладонью, как бабочку.

– Но лично меня голыми руками не возьмёшь, – не замечая юнца, заверил Жак принцессу. – У меня с джонбулем[10] свои счёты. – Тем не менее он настороженно ощупывал глазами местность и ружьё из рук не выпускал.

– А почему «джонбуль»? А не «янки»? – дрожа всем телом, всё же поинтересовался Панас и, прижав к себе подругу, прошептал успокивающе: – Не бойся, люба, я с тобой!

– Янки – это кто из Нью-Йорка, а Джек у нас южанин-«алабандец»! – на сей раз опередил Жака знающий Тараканов. – Нам стоит быть начеку.

– Да не паникуйте вы, мужчины! – с досадой остановила его Попоки. – Еда у нас есть, и мы можем наловить ещё. Улиток, ящериц и черепах здесь полно. А питьё мы легко добудем из «пальм путешественника» – смотрите, сколько их тут. Утром нас отсюда заберут. Не хотите ждать – можно ведь и вплавь.

Алеуты забеспокоились – на воде они держались неплохо, а вот пловцами были не ахти. Холодны на их родине воды…

– Столько вёрст вплавь?! – не поверил Панасик и ошеломлённо уставился на Попоки. – Акулы же! И… ядовитые змеи.

Попоки рассмеялась. Будущий естествоиспытатель конечно же знал, что, помимо акул, на мокопуни нет никаких хищников, тем более ядовитых.

– Ладно тебе! Не «столько вёрст», а меньше версты до Ниихау, и там дождёмся помощи. Папа ведь всё вверх дном поднимет! – Принцесса сложностей не видела ни в чём. – Был бы планёр – мы бы полетели.

Юноша растерянно оглянулся. Но опять наткнулся на смеющиеся глаза Жака. Тот был готов плыть и лететь хоть сию же минуту.

– Уже стемнело, – остановил препирательства рассудительный Тимофей.

– Но мы всегда при звёздах плаваем, – запротестовала было уязвлённая принцесса.

– Кончай бунт на корабле, – поспешил охладить её пыл Панасик. – Тут достаточно быстрое течение. И акулы… И… я тебя не пущу! – Он обхватил свою Любовь обеими руками и, несмотря на её сопротивление, тесно прижал к себе. При этом воззрился на Жака торжествующе. Тот насмешливо пожал плечами.

– Заплыв отменяется. Подождём до зари, – бронзово-загорелое лицо Тараканова всё больше скрадывала темнота. – Все стоим на вахте. Жак – первый. Потом я, потом Афоня – пусть пока поспит по малолетству. Алеуты каждые два часа будут нас страховать и контролировать. Их четверо – двое спят, двое бдят. Принцессе – отдыхать в гроте. Всё, отбой!

Но никто не пошевелился. С выражением глубокой скорби Жак взъерошил саврасую щетину вокруг подбородка. Он был готов к решительным и немедленным действиям, а вместо этого – вахта.

– Чёрт подери, а я сухой как лист! – и уселся возле костра в явном замешательстве. – И на кой дьявол мне вахта без выпивки? – Он похлопал себя по пустым карманам. – Есть еau-de-vie[11], есть занятие. А нет – я сплю мёртвым сном.

Жак обескураженно переводил глаза с Панаса на принцессу и с принцессы на Тимофея, у которого его слова вызвали на лице странное выражение. Похоже, в суровой душе промысловика они нашли дружеское понимание.

– Ладно, приятель, – гигант хлопнул вахтенного по плечу. – По части питья меня уж точно не перешибёшь. – И хрипло рассмеялся: – Я снимаюсь с якоря только когда кортит пострелять. А когда я стреляю, я всё равно не сплю. Так что с меня полбутылки, дружище. – Он выволок из глубин парусиновых штанов вожделенную флягу и со словами: «Превосходное средство от забот» протянул её Жаку. Тот расцвёл и приосанился, радостно воздав хвалу «Нашей Даме», то есть Деве Марии. При этом, не забыв помянуть тысячу чертей из своего лексикона.

– Только уговор, – предупредил его Тимофей Никитич, который уже занял возле костра местечко поудобнее: так, чтобы при своём немалом росте мог вытянуться и наблюдать за окрестностями, а если что, быстро откатиться в сторону. – Объявляю всех Шахерезадами! Стало быть, с каждого по истории. И с тебя, хоть ты и Командор. А то от скуки я отстрелю все верхушки деревьев.

– Дама первая! – вскричала Попоки радостно. – Короче, однажды один из наших съел кокос во время табу. И его казнили! И съели… – поведала она и замолчала.

– Во как! И что, вся история, что ли? – изумился Жак. – Маловато будет. Атанас?

– Я! – встрепенулся Афоня. – Год назад ходил я в экспедицию на Кавказ, так вот там в Алании, в горах, есть Город Мёртвых. Даргавс называется. Местные туда не ходят – говорят, оттуда никто никогда не повертается. А у меня был друг Люся, то есть Людвиг. По фамилии Хорис[12]. Художник. Хоть и немец, но наш. С Украины родом. Так мы с ним облазили весь город и насчитали тысячу могил. И вернулись! Кстати, он скоро прибудет к нам на «Рюрике»…[13]

Снова над костром повисло молчание.

– Ну что у вас за истории? – заржал Жак. – Два слова и – занавес. Город Мёртвых, в котором был я, позанятнее, и сама история подлиннее.

– Так валяй, рассказывай! – буркнул задетый за живое Панас. Его «история» казалась ему ужасно интересной и содержательной.

– И не забудьте: у нас ещё есть целая фляга смолы! Её надо совсем немного, – оживлённо напомнила принцесса. – Напьёмся и будем мокес[14]. А если окажется мало, пожуём юбочку Акепы. У нас делают ратафию из кореньев кордилины. Правда, от неё сильно болит голова, поэтому будем юбочку жевать. От неё не так болит.

– Да что мне ваши смола и корни! – огрызнулся Жак. – Не хватит водки, будет не до работы.

Грицю, Грицю, до роботи!

В Гриця порвані чоботи…

Грицю, Грицю, врубай дров!

Кахи-кахи! Нездоров…

– услышав знакомое слово, тут же затянула ликующая Попоки и, обняв Панаса, обратила к Тараканову своё круглое лицо с живым блеском немного раскосых глаз: – Тимофей Никитич, ты ведь нравишься всем моим сёстрам! Отчего ты не женишься?

– Да как же мне, православному, жениться? Я ведь уже женат. Моя жена Марьюшка и сынок Лёха в России.

– Ну и что? Знаешь, сколько жён у моего отца? Это потому, что он всем нравится, как и ты. А женишься на принцессе – есть шанс стать королём, тебе или твоим детям. Мой папа тебя и вашего Шеффера очень любит и…

– Любит?! Как это – «любит»? – картинно покатился со смеху Жак. – А вот я был в пустыне у бедуинов, так у них нет даже понятий таких, чтоб мужик любил мужика… Эх, счастливый вы народ, раз не дошли до этой гадости! – немного сбавил он обороты, обнаружив на лице принцессы непонимание.

– Это цивилизаторское развлечение такое, – утирая выступившие от смеха слёзы, пояснил он, решив не вдаваться в подробности, но, подумав, добавил: – Хворь такая, типа, мозговая холера. Заразная эпидемия бездельников. Разносится цивилизацией. А вообще, это – смертный грех. – Жак истово перекрестился.

– Папа обязательно подарит тебе какой-нибудь остров, – пожав плечами, продолжила принцесса начатый с Таракановым разговор. – И сделает королём. Ты только женись! На нашей Халаукалани, например. Мы с Панасом вот уже решили. Послезавтра крещусь, потом – свадьба. Как только придёт «добро» от вашего государя-батюшки, в тот же день…

 

*

При звуках этих слов в кустах послышался треск и, мгновенно перекатившись с освещённого пятачка в сторону, Тимофей исчез в темноте. Жак иронично хмыкнул и подчёркнуто невозмутимо пригладил пыльную щётку волос.

– Ни от какого «батюшки» никакого «добра» вы не дождётесь, юный мосье и мадемуазель-принцесса. Угождая ростбифам[15], ваш царь-батюшка даже родного папу удавил. Неужто ему позволят увести из-под носа мокупуни?

Сидевший у костра Панас остолбенел. Но последнюю фразу Жак почему-то произнёс не на английском, как до того шёл разговор, а на немецком. И не успев переключиться, Панасик решил, что попросту ослышался. Попоки же немецкого не понимала.

– Как-как? – несмело переспросил юноша.

– Да никак-никак, – отхлебнув из горлышка, осклабился Жак и, не выпуская из рук ружьё, растянулся на песке с самым благодушным видом. Его примеру тут же последовала вся компания. Лишь Афоня всё пытался расшифровать загадочный смысл сказанного, с опаской вглядываясь в разраставшиеся над заливом клочья темноты.

– Эй, спец по русской жизни. Ты никак про вахту забыл! – напомнил неслышно вернувшийся Тимофей. – Может, твои дружки нас уже на мушке держат.

И опять провалился в разделявшие костёр сумерки.

– Не бзди, полиглот! – возразил Жак, тем не менее, нехотя поднимаясь. – Я – Жак-Командор, старый солдат, мне ли бояться какого-то занянченного плантаторского сынка. Смешно прямо. Я один таких с десяток уложу. Ну-ка, приятель, – скомандовал он Панасику, – швырни-ка вверх какую-нибудь штуковину.

Тот молча подбросил кокосовый орех, и в ту же секунду его разнесла пуля Жака.

– Знаете ли вы, кто я такой? – криво усмехнулся Жак, наблюдая за реакцией слушателей, – русская водка уже била ему в голову. – Почему меня зовут Жак-Командор? Я – коммандан[16] Ордена Почётного Легиона, капитан Первого полка пеших егерей гвардии Его Императорского Величества! Старой гвардии La Grande Armee[17] Императора Наполеона I. Он набрал нас ещё во времена своего консульства.

И многозначительно осмотрел притихшую компанию.

– Сотник, значит, – прошептал Панас, на что принцесса лишь снова пожала плечами.

Задержав на ней взгляд, Жак с гордостью продолжил:

– А знаете ли вы, что такое La Grande Armee? Это – победа за победой, город за городом… Из шестидесяти боёв – пятьдесят три победы!..

Он уже открыл рот, чтобы хвастать дальше, но в тишине упруго и резко, как свист бича, хлестанул голос Тараканова.

– Так. Значит, был бонапартистом?

Глаза Тимофея Никитича, казалось, прожигали солдата насквозь.

Но Жак выдержал.

– Не БЫЛ! – с акцентом на последнем слове бросил он с вызовом. – Не был, а есть! И буду! До последнего вздоха.

– Ну, это, положим… – проворчал Тараканов, устраиваясь напротив. Он прислушивался к пофыркиванью со стороны залива (иногда сюда заплывали киты) и задал очередной вопрос:

– Так ты, выходит, при Бородино воевал?

И выразительным жестом прихлопнул на могучем плече москита. В тропиках свирепствовала жёлтая лихорадка – малярия, и, если бы не каука[18] Шеффер с его аптечкой и докторскими знаниями, вымерла бы вся команда.

Алеут, наблюдавший из-за деревьев за необъявленным поединком, придвинулся ближе и на всякий случай клацнул затвором. Английского, на котором шёл разговор, он не знал, но в напряжённой позе Жака и холодном тоне Тараканова ему почудились раскаты грома.

– При Бородино не довелось, – всё так же заносчиво отозвался солдат и тоже шлёпнул комара, – они жалили тут, едва коснувшись кожи.

– А я думал, бывал у нас. Уж больно много пословиц знаешь. – Тараканов с любопытством оглядел распетушившегося капитана.

Но тот был явно не из трусливого десятка, и Тимофей Никитич это оценил, усмехнувшись своим мыслям. А были они о судьбе «победоносной» французской армии, бравые кирасиры которой улепётывали от русских, теряя отлетавшие на морозе пуговицы и держа в руках форсистые штаны.

Впрочем, он слушал вояку со всё возраставшим интересом. Усатый и полупьяный, тот воскрешал в памяти картинки былого и молодел на глазах. Или это была просто игра света от костра?

– Не воевал, но бывал. Мы стояли с Десятым корпусом маршала Макдональда, прикрывали под Ригой наш левый фланг. – От воспоминаний глаза Жака переливались заревом, подобно огню в соломе. Казалось, именно на это пламя и слетелись мотыльки, плясавшие вокруг. – Вы, конечно, не в курсе – вы ведь оба тыловые крысы, – язвительно кивнул он на присмиревшего Афоню, который порох нюхал разве что в пору стрельб по морским котикам. – В 1812-м к северу от главного, Московского, направления шли ещё два наших корпуса: гренадёры маршала Удино на Петербург, и мы, пехота, – на Ригу. Нашей целью было занять город, наладить поставки продовольствия и фуража в основную армию. И поддерживать корпус Удино. Но этот болван провалил марш на Петербург, дав побить себя под Клястицами, и отступил за Двину. Моему генералу пришлось ослабить армию и послать этому дубине на выручку корпус Сен-Сира. Мы же, заняв Курляндию, так и простояли всю кампанию под Ригой. Так что до Москвы я не дошёл…

Наступила тишина, которую нарушали только шорох волн да вскрики ночных птиц.

 

– Лето было промозглое, паршивое, – подкрепившись ещё одним глотком, продолжал Жак после короткой паузы, – я простыл и месяц провалялся, а потом ещё пару месяцев харкал.

Он с минуту угрюмо смотрел на крепкую руку Тараканова, привычно подбрасывавшую в костёр сушняк. Этот русский верзила оставлял впечатление странной мощи духа, которую Жак видел лишь у своего генерала. Такие же глубинные страсти сметали страны и троны. Споткнулся он лишь о Московию…

На лице Тараканова блуждала загадочная и, как показалось Жаку, ехидная улыбка, и он с вызовом цвиркнул в огонь. Слишком велики были победы его императора, чтобы старый вояка мог позволить в своём присутствии эту прозрачную издёвку лерюсса. Но Тимофей, уставившись в некую только ему видимую точку, продолжал курить свой табак.

– Ваша армия, может, и великая, но вы были нами хорошо биты в Московии! – вдруг злорадно хохотнул с земли Панасик.

Француз метнул в него острый взгляд: волосёнки – цыплячий пух, над верхней губой только-только закурчавилось, в девчонку вцепился, наглядеться не может, а туда же! Щенок безродный!

– В Московии не мы, а вы были биты, – бесцеремонно оборвал он мальчишку. – Наша армия ваш Кремль заняла! Значит и победа не ваша, а наша. Правда… – старый вояка сплюнул. – Победа оказалась Пиррова. Но выгнали нас оттуда не вы, а ваши генералы Мороз, Грязь и Бездорожье. – Он сурово посмотрел сначала на бесстрастного Тараканова, потом на задиристого недоросля и, найдя обоих для себя не опасными, с сердцем выдал: – Нас одолели измены и ваше азиатское коварство. Говоря честно, вы ведь и дрались не по правилам. Ваш трижды проклятый циклоп Кутузов вообще отступал. У вас всё было не так, как в приличных странах. Одно ваше белое рабство – крепостное право – чего стоит!

Жак вдруг почувствовал острый соблазн сказать всё, что думает о лерюссах, и раскипятился всерьёз.

– Ваши «храбрецы» пёрли раком до самой Москвы. Они отступали и сжигали за собой свои же города! Они оставляли без крова собственное население! Они разрушали своё, то, что не стала бы разрушать ни одна христианская армия. Разве что какая-нибудь азиатская орда. Европейские же армии брали города и не трогали храмов, не равняли с землёй монастыри и богадельни, не бросали на штыки младенцев, чтобы те плачем не выдали их позиции. Ни у одной армии даже ваших пленных почти не бывало – одни мертвяки. Ваши победы – это горы мертвяков. Никто так не расшвыривается жизнями как вы! А шли за вами следом – думаете, от большой любви? Просто у людей больше не было дома и, значит, – «пан или пропал». Это делали вы – безумцы! А в самой Москве? Вы вывезли все пожарные насосы, а потом… подожгли. Собственную столицу! Варвары! – В негодовании Жак размахивал флягой, как гранатой, и было видно, что действия противника до сих пор не укладываются в его голове. – Вы понятия не имеете, как ведутся войны! Вы невежды и дикари. Судьбу войн решают не вероломство и не горы трупов, а герои! Мэры покорённых городов сами приносили моему императору ключи! На золотых блюдах!

– А не зная броду, не суйся в воду! – хихикнул Панас злорадно. Никакого вероломства в поступках земляков ему не виделось. И зачарованная рассказом принцесса слушала во все уши – по-английски она понимала почти всё… Забыв осторожность, подался вперёд и алеут – до его ледяных островов такое ещё не долетело.

«Азиаты – они и есть азиаты», – с неприязнью подумал капитан, покосившись на Тараканова. Тимофей Никитич всё так же представлял собой высеченную из камня глыбу, живыми в которой были разве что глаза, смотревшие зорко и холодно. Ему тоже на ум не приходило, что военные действия вести подобным образом нельзя. Как, наверное, не осудил бы он и самого себя за попытку передёрнуть карту, если бы пришлось сыграть в подкидного, – на то игра!

И раздосадованный Жак не отказал себе в удовольствии еле заметным движением мазнуть зарвавшегося малолетку тяжёлым башмаком, с удовлетворением отметив, что попал, куда надо.

– Это що ще?! – недовольно закопошился паренёк. – Наших бить?! То мы хранцузов лупили, а теперь оне нас?!

Оскорблённый, он попытался вскочить, но Попоки, смеясь, удержала его.

– Молчал бы, щенок, – лениво бросил в его сторону Жак, наблюдая, как тот что-то горячо втолковывает принцессе. – Лаптем щи хлебаешь, а туда же. Если б ты хоть с комариный нос просекал в нашем деле… Ты хоть в курсе, откуда ноги растут? Вам говорят: «Враг! Коли!» – Вы колете. У вас, у лерюссов, коллективное мышление, как у воробьиной стаи. За вас варяги решали, а вы только исполняли. И у генералов ваших приказ был всегда один: умри – не сдайся. А для этого ума много не надо. Положить половину своих не такая уж доблесть. Мой генерал брал города и страны почти без потерь. А вы своими засеяли землю с севера до юга. Вы рабы, какими и мы были до нашей революции. Но мы всё-таки подняли наше знамя, и вам бы пораскинуть шариками да объединиться с нами… Но на это кишка тонка даже у ваших говённых царей.

– Что-что?! Говённых?! – всё-таки вскочил готовый к драке Панасик.

– Сидеть! – ухмыльнулся Жак, ловко подставив ему подножку. Не ожидавший подвоха парнишка, сжимая кулаки, рухнул на землю.

– Именно так, кутёнок! После фрау Аскании[19] все ваши «самодержцы» – липовые! Тряпка на тряпке, ренегат на ренегате!

– Русские не сдаются! – рассвирепел Афоня, пытаясь вывернуться из-под железной пяты, пригвоздившей его к земле. – Наш Полтавский казачий… За царя-батюшку! – впился он зубами в щиколотку капитана, отчаянно заколотив по ней руками. В какой-то момент ему удалось захватить широкую штанину и с торжествующим воплем боднуть Жака в пах, отчего чёртова француза скрутило вдвое. Но уже через секунду тот одной правой заломил ему руку и, размахивая бутылкой в левой, заорал:

– Сидеть! Сидеть и слушать, что капитан гвардии говорит! За какого такого «батюшку»? Да ты же вообще казак, то бишь бунтарь-антимонархист! Я знавал на войне одного казака: штабс-капитан Ванья Котляревский. Пятого украинского казачьего полка. Вот то был бунтарь! И не за какого он не за царя!

– Я тоже знал… – от перехватившего горло спазма пискнул Панас, продолжая ершиться. – Я знал! Ивана Петровича! Оне у нас… – выкручивался он из жёсткой хватки капитана, – оне учителем были у нас. И Петра Иваныча знал. Оне тоже из Полтавы. А на Кавказе встренул Петра Степаныча – и их тоже знал.

– Знал – и молодец! – немного сбавил тон капитан, швыряя паренька на место. – Ванья – хороший человек, хоть и казак. А ваш отцеубийца-мужеложец Алекс – дерьмо. И ваш «отцелюбец» Пол тоже дрянь – подло кинул своих в Персии. Да-да, месье, – рявкнул Жак командирским басом, наставив ружьё на мальчишку, который после этих слов снова попытался вскочить.

– Как вы смеете! – надрывался с земли Афоня, царапая дёрн и в бешенстве вращая белками глаз. – Мы не позволим…

Но на его призыв не отреагировал даже Тараканов, равнодушно созерцавший зрелище. Все наблюдали за поединком, и помогать Панасику никто не спешил. Лишь один из алеутов, ощерясь по-звериному, держал ружьё наготове и следил за движениями каждого. Но Жак уже швырнул тяжело дышавшего юношу в руки величественно взиравшей на них принцессы, при этом громко расхохотавшись:

– Вот же клятый щенок, тысяча чертей!

И демонстративно закинул ружьё за спину, показывая, что раунд окончен. Алеуты тут же растворились в темноте. Что-то недовольно бормоча, Афоня на всякий случай отодвинулся на безопасное расстояние и опять прикорнул возле подруги. В знак примирения та наградила капитана ещё одной орхидеей из своей гирлянды. Мир был восстановлен так же легко, как до этого попран.

 

*

– Ну так вот, – будто ничего и не произошло, воткнул вторую бутоньерку в петлицу Жак. – Мы простояли под Ригой до осени и с остатками нашей Великой (да-да, дамы и господа, Великой!) армии объединились уже когда она отступала. – Солдат невольно доигрывал ранее навязанный самому себе образ фанфарона и кутилы, бросая на принцессу многозначительные и отчасти горестные взгляды, светившиеся всеми оттенками восхищения. Попоки не была искушена в подобных играх, но улыбалась вполне благосклонно. Глаза Панасика при этом недобро вспыхивали, веселя Акепу. Но капитан, вполне удовлетворённый разминкой, лишь покрякивал – знай, щенок, своё место. Вскоре, забыв об инциденте, он воскрешал в памяти грустные эпизоды.

 

– Да, я успел застать тот дикий мороз, – поведал он то ли с сожалением, то ли с недоумением, поскольку таких морозов у себя на родине припомнить не мог. Русская зима 1812-го так и не вписалась в его представления об этом времени года. – Я – пехота, редко имел дело с лошадьми. Но… но, право же, мне жаль кавалеристов, – выдавил он из себя после некоторой паузы, за время которой Тараканов, успев ещё раз пройтись дозором по берегу, всё так же спокойно улёгся слушать дальше. – Мне их жаль, потому что привыкаешь к животине, а она – к тебе, и вдруг ей разворачивает брюхо ядром… Я хотя бы знаю, на что иду, а оно… Насмотрелся я всякого… В общем, толком не повоевал. Может, потому и остался жив. Однако на мой век хватило сражений: я воевал ещё в первую итальянскую кампанию. И при пирамидах в Египте. И при Аустерлице! Именно там я заработал первое офицерское звание и стал легионером Ордена Почётного Легиона – я, простой рядовой, сын ремесленника!

– И при Маренго бывал? – спросил Тимофей, на которого послужной список Жака произвёл впечатление.

– Увы, я в это время был в плену у пустыни. Почти три года. Вернее, даже не в плену. Хрен его знает, как назвать. Да и рассказать – никто не поверит…

– Расскажите же! – воскликнула принцесса. – Интересно же, как живут люди. И про войну. И про Город Мёртвых!

Она разглядывала капитана во все глаза, явно не всему из его рассказа веря. В её райском уголке посреди океана самые страшные войны заканчивались общей договорённостью о границах, а уж если часть населения и гибла в стычках, их количество исчислялось десятком-другим, и не имело никакого отношения к животным, которых просто перегоняли к другим хозяевам. Разворачивать брюхо??! Зачем?!

 

– Во всяком случае, я знаю: мой император останется в плену, только если сам этого пожелает, – не обратил внимания на слова принцессы Жак. Он весь был в своих воспоминаниях. – Только он один сможет сломить английский хребет! А его уже давно надо бы сломить. Ростбифы всё, что есть в мире хорошего, приписывают себе. Тот же футбол, в который играли ещё древние египтяне. Те же Сандвичевы острова! Открыл их наш Лаперуз[20], а они раззвонили про этого «работягу» Кука. – Теперь уже Жак смотрел на слушателей даже с некоторым озорством – перепады его настроения объясняла почти опустошённая фляга. – Сломим-сломим, не сомневайтесь! По правде, мы уже должны были это сделать, – доверительно понизил он голос. – Лет двенадцать-тринадцать назад наша двухсоттысячная армия проходила подготовку в лагерях Булони, Брюгге и Монтрея. Был построен флот, он стоял в наших портах Ла-Манша и Нидерландов. Император даже готовил воздушные шары для высадки десанта. Но всё это влетало в хорошую копеечку. Вот в 1803-м мы и отдали нашу Луизиану за шестьдесят миллионов франков. Это огромный кусок суши, господа. Огромнейший! Да и сумма очень даже немаленькая. И вся она была потрачена на покорение англиков, которое… – Он оглянулся по сторонам, прислушался к звону москитов и выпалил: – Которое ещё впереди!..

И незаметно покосился на Тараканова. Да, в союзе с такими богатырями это было бы однозначно выгодно.

– Ох, если бы не ростбифы! С ними за спиной нашего императора снюхался ваш Алекс! Это ей, Англии, мы стали поперёк горла. Это она стравила мир, чтобы самой стать его владычицей!.. Кому, скажите, на руку, – разгорячённо размахивал руками Жак, – что в 1812-м Великую армию смертельно ранили казаки и Генерал Мороз, а в 1814-м изменнический Сенат её добил? Это же наш Сенат низложил императора! Кому это на руку?! Ростбифу и только ему, будь он трижды проклят во веки веков! А результат какой? Франция отошла на вторые роли, вернулись эти ослы Бурбоны, начался «белый террор». Многие из наших пали от рук роялистских ничтожеств. Нам, старой гвардии, пришлось позорно бежать в Новый Свет. За мной тоже гналась по пятам гурьба роялистских убийц, я едва успел на отходящее в Луизиану судно. И вот я здесь! Я! Здесь… Я!

Жак гулко ударил себя кулаком в грудь, ещё больше сбив набок галстук, отчего тот внезапно преобразился в своеобразный усечённый эполет. Несмотря на драматический накал повествования, это вызвало смешок ревнивого Афони. Впрочем, никто и не заметил – то, о чём рассказывал капитан, было слишком неожиданно.

– Я вечный враг англиков. Я всю жизнь бил их. Их и их марионеток по всей Европе. И вот я живу в бывшей английской колонии, да ещё мычу по-английски. Служу голышу Томи-Оми. А он кто? Он – очередная английская марионетка. Смешно? Смешно! «Тихоокеанский Наполеон» его называют. Тьфу! Дерьмо он, а не Наполеон. А настоящий Наполеон в руках тех же ростбифов, наших общих врагов, разрази их гром и тысяча молний!

Старый вояка упал на землю возле костра, и, кажется, даже всхлипнул. В замешательстве все взглянули на Тимофея Никитича, но тот продолжал сидеть с невозмутимым видом. Только один из алеутов, неопределённо хмыкнув, отправился на боковую.

 

Однако, не был бы Жак капитаном, если бы легко сдавался. Уже через мгновенье он вскочил и голосом, в котором не было и намёка на слёзы, звонко провозгласил:

– Знайте: я припёрся на эти чёртовы Сандвичевы утёсы, во-первых, потому что они на самом деле французские. А во-вторых, чтобы стать ближе к своему императору. Как пить дать, он вернётся с треклятой Святой Елены, как вернулся с Эльбы. И над всеми нами воссияет золотое солнце Аустерлица!

– А вот если всё же нет… – Он произнёс эти слова с интонациями, выдавшими самые крайние его опасения, – тогда… тогда Франция станет английской колонией… Да и Московия недалеко уйдёт. – Он взглянул на Тараканова с грозной решимостью, будто от этого его взгляда в загадочной душе русского монолита должно было произойти что-то важное. Но вспомнив русскую пословицу «пока гром не грянет, мужик не перекрестится», с сарказмом сплюнул: – Да, впрочем, вы и так уже их колония… После отцеубийства в Михайловском, – упредил он вопрос, готовый сорваться с губ непокладистого Афони, – скоро мир залопочет по-английски. Так же, как сейчас мы с вами.

Слушатели переглянулись. Представить могучую и необъятную Российскую империю английской колонией было немыслимо.

– Наши баре-господа говорят не по-аглицки, а на хранцузском, – насмешливо возразил ему Тимофей.

– А заговорят «по-аглицки», – передразнил его Жак, который если и не выглядел рядом с гигантом Таракановым библейским Давидом, то уж явно не был ему ровней, – пять футов шесть дюймов роста против почти семи футов оппонента сразу бросались в глаза.

– Баре-господа, говоришь? – язвительно повторил Жак. – Да и господ ваших скоро не станет… И империи вашей не станет тоже. Как не стало французской. А помешать этому мог бы лишь союз моего императора с вашим.

Под Булонью он захочет смыть свои ошибки,

Он не сможет сделать это в храме Солнца.

Он поспешит оттуда, чтобы свершить великие дела,

В иерархии ему не было равных,

– процитировал Жак катрен Нострадамуса и снова понизил голос: – Мне всё это открыла берберская ведьма в пустыне Сахара.

Все дружно засмеялись. Но старый солдат взглянул сурово и многозначительно, и снова воцарилось молчание.

[1] Махи-махи: тропическая рыба корифена.

[2] Tres bien, Les Russes (франц.): «очень хорошо, русские».

[3] Лау-хала (гавай.): плетёная гавайская шляпа.

[4] Годдэмн факхэдс (англ.): непереводимое американское ругательство.

[5] Votre serviteur (фр.): «ваш покорный слуга».

[6] Махало (гавай.): спасибо.

[7] Drink (англ.): пить, напиток.

[8] Ратафия: самогонная водка из трав.

[9] Ерофеич, ерошка: водка, настоянная на различных ароматных травах. То же, что и ратафия.

[10] Джонбуль: насмешливое прозвище американцев.

[11] Еau-de-vie (фр.): водка.

[12] Хорис, Людвиг: украинский художник немецкого происхождения. Учился в Харьковской гимназии и Петербургской Академии Искусств. Первым нарисовал гавайского короля Камехамеху и его любимую жену Каахаману. Картины Х. выставлены в Музее Истории и Искусств Анкориджа (Аляска), Оклендском музее Калифорнии и Музее Искусств Гонолулу (Гавайи).

[13] «Рюрик»: 180-тонн. русский бриг под командованием капитана-лейтенанта О. Е. Коцебу. В 1815 – 1818 совершил кругосветное путешествие.

[14] Мокес (гавай.): пьяные.

[15]Ростбифы, файф-о-клоки: старинные насмешливые прозвища англичан, данные им за любовь к бифштексам и пятичасовому вечернему чаю.

[16] Коммандан: одна из степеней Ордена Почётного Легиона. Вначале было 3 класса орденоносцев: легионеры, комманданы и офицеры. В 1816 К. переименовали в командоров.

[17]La Grande Armée (фр.): Великая Армия Наполеона.

[18] Каука (гавай.): лекарь.

[19] Аскания: родовая фамилия императрицы Екатерины Великой.

[20] Граф де Лаперуз: великий французский мореплаватель. В 1785 – 1786 посетил Гавайи. Но Жак ошибся: на самом деле капитан Кук был первым на Гавайях, где и погиб в 1779.

Глава 2. Отрывки

 

Иллюстрации — Давид Беккер

Наталья Мазаник

Павел Макаров. Жизнь коротка

Павел Макаров

Жизнь коротка

Рассказ  (на языке — суржик)

 

Муж Марфы поехал на заработки в Италию. А що робити? Дитятко народилось, гроши потрибны, а во всей округе нигде никакой работы не сыщешь. Давно все поразваливалось. Только будки со сникерсами и марсами стоят. Есть, конечно, подсобное хозяйство, но це таке – щоб с голоду не помереть. Марфа с мужем недавно одружилась, два роки тому. Ох и веселая свадьба была, сколько было надежд. Но на все надежды и мрии нужны гроши, так уж жисть устроена. В округе, где Марфа с мужем живут, каждый четвертый — заробитчанин, где-то в Европе на стройках кантуется, а сюда гроши присылает и раз в году приезжает. Но то не беда – и в Италии живут люди, нешто не так?

 

Осталась Марфа одна с дитятком. Муж звонит, гроши приходят, жить можно. Конечно, грусть, что баба такая молодая и одна, без мужика. Но так и потерпеть можно, и не такое в жизни случается. Хочется, но не надо. Живет Марфа неплохо, дитину годует, за хозяйством смотрит.

 

Как-то всю работу по дому сделала, ребеночка спать уложила, села и начала скучать, тут – «тук-тук». Що таке? Кто там?

 

Это гость, с соседнего села Мыкола, участковый, он с Марфыным мужем в одной школе учился, в параллельном классе. Такой простоватый, крупный сельский мужик, внешне неприветливый, но в душе добрый.

 

-Как ты Марфа, тут сама живешь, як справляешься, не обижает ли кто? – спросил Мыкола, по свойски снимая сапоги и пиджак.

 

-Да все нормально, живем по-маленьку, жду вот мужа, — ответила Марфа.

 

-Это правильно. Малый-то спит в той комнате? Добре. Ждешь – это хорошо. Трудно, конечно, одной, я знаю. Сделай мне чаю…Одной нелегко, мужик то в доме нужен, прибить вот что, построгать. О, вот у тебя дверца шкафа болтается, що я казав? А ну дай молоток… Сейчас мы ее на место приладим.

 

Мыкола уже освоился, прибил дверцу шкафа и уселся на диван пить чай. Марфа села на стул сбоку от дивана.

 

-Як работа, як справи?- спросила Марфа вежливо, из участия.

 

-Що работа, кручусь как белка. Столько всяких негараздов, за всем не уследишь. Развелось мелких нарушителей, ты их ловишь, пресекаешь, а их все больше становится. Рутина. – Мыкола развалился на диване, и как-то чаще стал поглядывать на Марфу и входную дверь. – Знаешь, Марфуша, я тебе скажу, стал чаще в последнее время задумываться, для чего я живу? Да, есть у меня жена, дети, работа, но що беспокоит, что как-то все известно наперед, не так как в юности, когда ты не знаешь, что тебя ждет… Таке враження, что рутина тебя засосала, радости нет, понимаешь Марфуша?

 

Марфуша вроде и понимала, но отчего-то напряглась. Больно сложная какая-то мысль. Мыкола, тем временем, продолжил.

 

-Для полного счастья одной обустроенности мало. Нужно какой-то волчок, чтоб крутился, что ли. Понимаешь? – Мыкола слегка придвинулся к Марфе. – Да, философия, воспитание – это все правильно, это добре. И я своих детей воспитываю правильно. Но ведь нужно, чтобы было что-то, о чем вспомнить, глядя назад, что-то этакое веселое, от чего, может, потупятся глаза, но взыграет сердце. Понимаешь, Марфуша? – Мыкола еще больше придвинулся к Марфе, а Марфа еще больше напряглась. – Жизнь коротка, да, Марфуша? Сегодня, может мы и зробымо что-то, что нам покажется дьявольским, а пройдет время, и будем памъятать это с весельем, разве нет? Как поется в песне, жизнь – это миг, между прошлым и будущим, так давай же не будем терять этот миг, пока он у нас есть.

 

С этими словами Мыкола сжал руку Марфы, резко потянул ее к себе, и попытался поцеловать ее в губы и очи. Марфа, однако, успела дернуться, получив смазанный поцелуй в нос, затем резким движением освободила захваченную руку и ей же огрела Мыколу.

 

-Пишов вон, — крикнула Марфа.- Сейчас всю деревню на ноги подниму.

 

-Что ты, что ты, Марфуша, — стал испуганно собираться Мыкола.- я же так, о жизни с тобой хотел поговорить, о смысле бытия. Не кричи, малого разбудишь.

 

Сердобольный Мыкола по-быстрому собрался и ушел со взглядом волка, которому не дали поживиться в коровнике. Марфа пришла в себя, зашла в комнату к сыночку, проверить, не разбудили ли его крики.

 

Недельки через две, только уложив сына спать и присев в кресло, слышит Марфа стук в дверь: «Тук-тук». Кто там?

 

Открывается дверь и заходит Любко, бухгалтер с сельсовета, тоже добрый такой мужик, только стеснительный и с красноватым лицом.

 

-Прывит, Марфа, не ожидала? – спросил Любко как бы с усмешкой, но и с опаской. – А где малой, а спит в той комнате… Не угостишь чаем?.. О, смотри карниз сейчас упадет…Дай мотолок. Сразу видно, мужика в доме нет…Ах Марфа, — Любко расположился на диване, а Марфа принесла чай и села на стуле, неподалеку,- какая текучка у нас, заела уже, мочи нет. Погряз я в этих формах, в этих дебетах и кредитах. А инструкций присылают из волости – не сосчитаешь. И все глупости какие. Соотносясь с этим инструкциями и шагу ступить нельзя, щоб какой норматив не порушить. Вот у водителя, нашего Степашки, колесо лопнуло третьего дня, так чтобы его по бухгалтерии провести, нужно ворох бумаг собрать, да еще в акте трех свидетелей предъявить.

 

Любко отхлебывал чай, сербая с расстановкой и знанием дела, а Марфа сидела, слегка сконфузившись. Было у нее легкое состояние дежавю. Любко, меж тем, продолжал:

 

— Да, все рутина. Домой придешь – тоже нет отрады, жена пилит, нужно то, нужно это. Для чего мы живем? Ведь должна быть в жизни какая-то цель, идея какая-то. – На слове идея Любко слегка придвинулся к Марфе.- Вот ты, Марфуша, небось тоже об этом думаешь, тоскуешь, я понимаю. Но нужно жить, а жизнь коротка. Не успеешь и оглянуться, а того – свищи…Должны быть в жизни какие-то радостные моменты. Как сказал писатель, прожить жизнь нужно так, чтобы затем не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Ты согласна, Марфуша?

 

Любко еще придвинулся к Марфе, и вдруг схватил ее за руку. Марфа стала отбиваться, но Любко не отпускал, придвинулся еще ближе, попытался обнять Марфу.

 

-Марфуша, ну что ты, жизнь коротка, нужно ж…Щоб веселише.

 

Тут Марфа наконец освободилась от объятий Любка, и удачно попала ему по лбу. Любко пришел в себя, быстро оделся, и с извинениями ретировался.

 

«Що за мужики, що им надо?..що за негидныки? Как мухи на мед. Я вроде повода не даю. Я своему кажу, как приедет. Ох, скорей бы».

 

Прошла неделя. Все в заботах, сыночек, и тому подобное. Вдруг, как-то после обеда, стук. Кого еще несет? Еще какой воздыхатель?

 

На пороге зъявився Андрий. «Ну слава богу», — подумала Марфа. Андрий был студентом 4 курса, младшим братом Марфиной подруги, приехал домой из областного центра на каникулы, жил по соседству, как-то даже починил Марфе телевизор. Очень спокойный, интеллигентный мальчик. От Андрия Марфа не ждала никаких неожиданностей.

 

-Хочешь чаю, — сама предложила Марфа.

 

Они уселись на диван.

 

— Как мама, чем занимаешься? – спросила Марфа, чтобы поддержать беседу.

 

— Мама нормально, а я отдыхаю, — начал зажатый Андрий. – Гуляю вдоль речки, по лесу. Отвык я от природы. А теперь как бы ошалел. В городе – не то, там пыль, грязь, там люди другие. Я даже скажу, там мысли другие, не такие как здесь, мелкие какие-то. ..Как место меняет человека… А тут гуляешь, созерцаешь эту красоту, вдыхаешь тут самую суть, и мысли такие дивные приходят на ум… О бренности всего сущего, о нашей мелочности, о том какие мы все котята, не понимаем зачем живем, не ценим каждое прекрасное мгновение, а ведь именно каждое мгновение так прекрасно.

 

Тут Андрий повернул голову к Марфе, и что-то загорелось в его взгляде. И, кажись, уже не был он так зажат, как в начале беседы…

 

-Жизнь коротка… – попытался продолжить Андрий.

 

— Ах вы ироды! Ах философы! Мыслители! Эйнштейны! Откуда такие вы все умные да прыткие взялись! А ну пишов звидcи!

 

Эти крики уже слышала вся улица.

 

Публикуется в авторской редакции

Павел Макаров

Картина Елены Фильштинской

ГАРРИ ПЕРЕЛЬДИК: «НИША ИЗ ГОРИЗОНТА»

 ГАРРИ ПЕРЕЛЬДИК

Начинаем публикацию  отрывков из романа 

«НИША ИЗ ГОРИЗОНТА»

От автора:

Что такое «маленький человек», и найдётся ли определение «среднего гражданина»? А не обидится ли каждый из нас, пожелай кто-нибудь втиснуть его в рамки подобных понятий? В этом плане, вероятно, не является исключением и главный герой романа. Но и он, как и опять же любой из нас, имеет право на своё, пусть лишь в чём-то, но особенное существование. Хотя бы потому, что, просто, существует.

Действие романа – конец XX века.

 

«… делайте под себя»

В. В. Маяковский

 

Глава 1

 

– О, кого я вижу! – Аскольд Ермолаевич приветственно махнул сигаретой в руке и указал на фикус у окна, – давай садись. Да не туда!

Марик, тридцатилетний сменный инженер теплового хозяйства санаторно-курортного комплекса, высокий, плотный брюнет, сел на предложенный стул в углу небольшого кабинета заведующего отделением неврологии и психиатрии областной больницы.

Хозяин кабинета, Аскольд Ермолаевич, или просто Коля, чуть пониже ростом, смуглый и худощавый, с пышной черной шевелюрой, представлял собой нередкий сплав донкихотствующего интеллигента с прагматиком, не лишенным коммерческой жилки, человека, умеющего ладить с начальством и властью, и в то же время диссидентски настроенного по отношению к последним. Он был на шесть лет старше Марика, и поэтому его отношение к другу было внешне несколько покровительственным.

– Ну, рассказывай, как там у тебя? – Аскольд Ермолаевич уселся в кресло.

– Да так, – замялся Марик, – зарплату уже четыре месяца не платят. Мы соответственно и работаем. Я договорился с начальством приходить на работу через раз. Это я им ещё одолжение делаю. При таком положении вещей нужно вообще появляться там один раз в месяц.

– Да-а, такие наши дела-а, – пропел, зевая, Коля, и Марик вспомнил, что его друг отнюдь не с большим интересом слушает производственные или даже бытовые темы: наверное, они надоели ему в исполнении пациентов.

– Ты ведь заешь, Аскольд Ермолаевич, что я имею грех причислять себя к пишущей братии, – Марик перевел разговор в иное русло, – уже сколько лет числюсь нештатником в «Вечернем вестнике». Пишу всеядно, но по мелочам: то производственная тематика, то коммунально-кухонные дрязги. Бывает, в отделе писем что-нибудь интересное подкинут, но всё равно развернуться не дают: проблемные статьи пишут сами, то есть редактор и те, кто в штате… Кстати, я тебе не мешаю работать?

– Да нет, – Аскольд перелистывал регистрационный журнал, – а ты не пробовал предложить свои услуги другому изданию?

– Ах, везде одинаково, мне знакомые ребята рассказывают, – поморщился Марик, – я, вот, другое попробовал: сменить амплуа, что ли; раньше тебе не хотел говорить из суеверных соображений. На днях должен быть напечатан в нашей газете мой рассказ. Небольшой, но четыре месяца на него угрохал.

– Вот как? – оживился Аскольд Ермолаевич, – и о чем же?

– Как выйдет – сам прочитаешь: фабула простая. Но интересно другое. Сколько я намучился! Каждую фразу по сто раз выверял. Прихожу к сотруднику, ведающему «Литературным листком», а он, не успев прочитать, сразу: забудьте про эти ваши «красивости», не мните себя фигурой, равной Чехову!.. Насилу его уболтал. Но все равно – напечатать напечатают, а денег за рассказ – шиш: мол, гонорары у них маленькие и всё такое…

– Да, гонорары маленькие, – задумчиво кивнул доктор, – но не только у вас, газетчиков, – и, протянув руку к увесистому тому, продолжил, – вот, профессор моей «альма-матер» недавно выпустил: опыты, наблюдения, обобщения, короче, плод десятилетнего труда. И что же? Ты в своей конторе, наверное, за пару-тройку месяцев больше заработаешь! Вот писатели… За такую же точно книгу, но с беллетристикой, получат на порядок больше.

– А ты откуда знаешь? – Марик заинтересованно взглянул на товарища.

– У меня пациент есть один. Вроде, член Союза, я точно не знаю. Впрочем, если у тебя есть время, я вас познакомлю. Он должен сейчас, кстати, сюда подойти… А теперь… Всё равно ты ничем не занят… Надень-ка себе на руку вон ту манжетку.

Марик удивленно оглянулся по сторонам, ища этот предмет, и обнаружил, что сидит рядом с каким-то прибором, похожим на старый ламповый радиоприемник, связанным кабелем в серебристой оплётке с принтером компьютера. На приборе он действительно заметил чёрную манжетку, точь-в-точь такую, что накладывается на руку больного при измерении артериального давления.

– О, так ты уже и оргтехникой обзавёлся, Аскольд Ермолаевич! Ну, ты даёшь, – Марик закатал рукав рубашки и попытался надеть манжетку на руку выше локтя.

– Лучше – сразу на задницу! Будет в самый раз, – Аскольд, оторвавшись от своих бумаг, взглянул на Марика и усмехнулся. – Вот что, сядь сюда, расслабься. Сейчас мы проверим, кто есть ху, – он стремительно вскочил, закрепил манжету у Марика на темени, развернул к нему экран и включил прибор. – Так, Багров Марк Евгеньевич, февраль 19… Давай, вводи свои данные, – и так же быстро снова уселся за свой столик.

Марик попыхтел над клавиатурой, вспоминая, как ею пользоваться, затем с паузами застучал по ней указательными пальцами.

– Ну, что – закончил? – Аскольд Ермолаевич взглянул на экран компьютера. – Теперь сосредоточься и думай о своих проблемах, – он, не вставая, дотянулся до «радиоприёмника» и нажал на кнопку, а чуть погодя, указал Марику на пару клавиш, – нажимай, посмотрим.

На экране возникли строчки. Марик прочитал: «Тема вашей жизни – любовь, дети и творчество. Вам хочется любви, но перед вами трудности, и определяющим будет: побоитесь или нет взять на себя груз забот и проблем любимого человека или взять на себя ответственность о рождении и воспитании ребёнка».

– Ну, что – подходит? – покосился на Марика Коля.

– Н-да, возможно, хотя и… – замялся Марик.

– Надо лучше концентрироваться, – отрезал доктор, – этот аппарат кого хочешь разденет, и все тайные мысли наружу. Сила! Новое слово в психиатрии.

В коридоре послышались женские голоса. Дверь растворилась, но в кабинет никто не вошёл.

– Кто отвечает за порядок в вестибюле? – среди прочих выделился властный голос. – Чтобы через полчаса здесь всё блестело! – дверь распахнулась пошире, и в кабинете, наконец, появилась хозяйка властного голоса. Это была смуглая, красивая женщина «в возрасте» в медицинском халате и белой шапочке. Окинув кабинет хозяйским взглядом, она остановила его на Марике:

– Здравствуйте, что Вы здесь делаете? Вы что, не работаете?.. Аскольд Ермолаевич! – женщина повернулась к хозяину кабинета. – Время приёма пациентов закончилось, а все другие ваши посетители должны быть в белых халатах, Вы меня слышите?

– Слышу, Лариса Аскольдовна.

– У нас комплексная проверка, Коля, ты же знаешь, – голос Ларисы Аскольдовны уже звучал мягче, – не подводи меня.

– Можете не волноваться, товарищ старший врач, все будет в порядке, мама!

– Я надеюсь… – Лариса Аскольдовна ещё раз окинула взглядом кабинет, вздохнула и вышла в коридор.

В тот же момент Коля вскочил, широко распахнул стенной шкаф и протянул Марику вешалку с новеньким медхалатом:

– На, надень, а то она меня съест. С моей мамой лучше не спорить. А впрочем, она хорошая чудачка…

– Аскольд Ермолаевич! Аскольд Ермолаевич! – запыхавшаяся медсестричка с детским голоском и личиком влетела в кабинет. – Вас же ждут!

– Хорошо. Сейчас. Скажи, что я сейчас буду, – Коля быстро стал складывать бумаги. – Так, Марик, у меня сейчас совещание. Я постараюсь недолго там. Во всяком случае, ты меня дождись, – и, подхватив не успевшую еще выйти девушку под ручку, выскочил из кабинета.

Марик остался один. Еще несколько минут он неподвижно просидел на своём стуле, словно прислушиваясь к оглушительной тишине, наступившей с уходом громогласного Аскольда, затем медленно подошёл к столу и сел в кресло зав. отделением. И тут в дверь тихонько постучали, и в кабинет неловко протиснулся мужчина.

Как выяснил вскоре Марик, вошедшему – писателю Геннадию Викентьевичу Тихому – сорок три года. Он худ, сутуловат, с дряблым животом и узкими плечами. Хотя рукопожатие его крепкое: иногда для разрядки на досуге занимается плотницкими работами. Это занятие ему посоветовал предшественник Аскольда Ермолаевича. Вообще-то, Тихий никому не верит и никого не слушает. Жёлчный и колючий, он может немотивированно огрызнуться по самому незначительному поводу и на самого благожелательно к нему настроенного человека. Но, в основном, он замкнут и молчалив, словно оправдывая свою фамилию. Хотя с совершенно незнакомыми людьми, бывает, болтает охотно. В студенческие годы он был малообщительным, но казался окружающим «себе на уме», человеком с жизненным стержнем. Этим он и привлек внимание сокурсницы с параллельной группы, своей будущей жены.

По закону парадоксальности Геннадию Викентьевичу, человеку мрачноватому, вполне удавались юмористические рассказы. Они были короткими; помещал он их, в основном, в газетах, – а там платили мало. Да и писателем он был, скорее, по призванию, ведь чисто литературным трудом могут прожить лишь немногие. Со своим университетским дипломом он подвизался и в НИИ (пока их почти все не ликвидировали), и на ниве просвещения, и в коммерческих структурах (клепал по заказу рекламные статейки), что-то корректировал, где-то редактировал, – короче, как-то перебивался. Но это все было, по его мнению, не то. Хотел большего, а большее не получалось. Природная мнительность и склонность к самокопанию быстро привели к стойкому комплексу неудачника и, как следствие, к сильному нервному истощению. После очередного приступа меланхолии, связанного уже с суицидальными мыслями, он сам обратился к врачу.

Обо всем этом Марик узнал позднее от Аскольда Ермолаевича да и прямо сейчас от самого Тихого, принявшего его, Марика, за доктора. В этом Марик не стал его разубеждать, а, представившись консультантом, работающим в паре с Аскольдом Ермолаевичем и поверхностно знакомым с историей болезни сидящего напротив пациента, стал ненавязчиво задавать кое-какие вопросы, связанные, в основном, с биографией последнего. В отношении того Марик не имел первоначально никаких задних мыслей. Он с умным видом сидел в этом белом медицинском халате, и его просто забавляла выбранная им роль. Но отсутствие Аскольда Ермолаевича затягивалось, и постепенно Марик стал «входить в образ». К тому же Геннадий Викентьевич разговорился. Марик догадывался о причинах подобного красноречия: оно было сродни откровенности перед случайным попутчиком в поезде. Но, в принципе, Марику разговорчивость Тихого была, как говорится, до лампочки. Ну, выговорится «за жизнь» человек, – ему, Марику, что с того? Но перед ним сидит какой-никакой, а писатель. Вот выудить бы у него пару приличных сюжетов, а то что-то самому в голову ничего не лезет. Марик попробовал, было, задать наводящие вопросы, но в ответ наткнулся на глухую стену. И тогда у него возникла идея испробовать «секретное оружие» – Аскольдов аппарат. Геннадий Викентьевич, как и большинство добровольных посетителей медучреждений, был вполне настроен на лечебный процесс. А потому без лишних слов позволил Марику надеть себе на голову ту самую манжету. Цель? А какая разница? Ну, пусть будет исследование биотоков мозга. Да, и это – как его? – идентификация личностных процессоров в системе нейровестибуляции. Марик, прежде чем сказануть подобное, втихаря написал это перед собой на бумажке. Ничего, сработало. И теперь подопытный кролик послушно сидел напротив и добросовестно морщил свой опоясанный лоб. А Марик не испытывал ни малейших угрызений совести. Ведь не всё ли равно, кому первому пришёл в голову сюжет, скажем, известной басни – русскому, французу или древнему греку? Важно, что басня этими троими была написана, а нынче читаема по всему миру. И в этом мире все трое авторов вполне почитаемы.

Марик совершенно не чувствовал себя завистником Сальери, строящим козни гениальному Моцарту. Он был готов, если получится, лишь заглянуть на творческую кухню и повертеть в руках рыхлое сырое тесто, что когда-нибудь превратится в воздушный торт. И в его душе сейчас возникли отнюдь не воровские, а довольно-таки возвышенные, благородные чувства, такие же, как тогда, в детстве, в музыкальной школе, при соприкосновении с тем же Моцартом. Он тогда быстро понял, что произведения гения технически не сложны и, в принципе, их можно исполнить. Он даже играл некоторые из них. Но это всё были переложения: отдельно или для скрипки, или для фортепиано. Значит, это были копии, слайды с великих полотен, а не сами полотна. Копии можно рвать, дорисовывать. С ними можно делать всё, что угодно. И когда на факультативных занятиях по классу оркестра, где он сидел во вторых скрипках, Георгий Георгиевич после разучивания фантазии на тему народных песен поставил на пюпитры ноты знаменитого менуэта, у Марика перехватило дыхание. Вот сейчас и он прикоснется, приобщится к Творению! И пусть вся слава достанется роскошным «легато» первых скрипок, но без скромного «деташе» вторых это уже будет не Моцарт, не гармония, не вершина! Ах, как он в эти минуты любил оркестр, преподавателя Жору, пыльный, маленький зал и даже толстую некрасивую Любочку, старательно и равнодушно водящую смычком по струнам слева от него. Он любил и наслаждался, наслаждался своей прямой Причастностью к Великому!

Между тем, Марик, нажав на выходящую клавишу, уже читал на экране компьютера информацию на Тихого: «Ваша жизнь направлена на решение глобальных вопросов и в ваших интересах постараться, чтобы о вас узнало как можно большее число людей. Выражайте благодарность всем, с кем общаетесь…»

– Спасибо! – тут же среагировал писатель.

– Пожалуйста! – с кислой миной ответил Марик, – Вы, пожалуйста, сосредоточьтесь. Но не надо глобальных вопросов. А может, и надо. Главное – давайте правду: о чём Вы думали, мечтали, что Вас беспокоило, скажем, последнюю неделю. Литература, критика, Ваши фантазии!.. Ну, давайте! – И Марик откорректировал вводимые в память компьютера данные на «пациента», указав в качестве даты сегодняшнее число.

И новая информация:

«Ваши терпеливые, продолжительные изыскания и увлечения дают очевидные результаты. Один из них – ваша уверенность в себе и выбранном пути. Ваше тонкое понимание мотивов поведения других людей, особенно детей, способствует укреплению отношений с ними, отныне главные герои вашей жизни – дети».

«Опа! Так-так-так! Неплохой сюжетец! – Марик заёрзал на своём стуле. – Дети – главные герои. Герои этой жизни и всего мира. Да! Мир этот населён только и исключительно детьми. Это происходит вследствие какой-нибудь глобальной катастрофы, в результате которой все или почти все взрослые погибают, – у Марика распалилась фантазия, – и вот на этой планете хозяевами становятся дети – со всеми вытекающими отсюда последствиями, с борьбой за власть, интригами и зарождающимся сексом. Ну, господин писатель, ты даёшь! Но мы тебя выпотрошим, как курицу!» – Марик с энтузиазмом открыл рот, намереваясь продолжить свой эксперимент. Но в эту самую минуту в кабинет стремительно влетел Аскольд Ермолаевич. Быстро кивнул писателю, продолжавшему держать манжету на голове, и, не присаживаясь, стал лихорадочно собирать бумаги в свой дипломат.

– Это долбанное совещание! И так времени в обрез. Зашиваюсь, – он снимал с плеч свой белый халат и глядел на Марика, – сейчас у меня приём в СИЗО. Не удивляйся! Коллега заболел, нужно заменить. Так что отложим нашу встречу.

Марик собрался уходить. Поднялся со стула и Тихий.

– А у Вас как, Геннадий, настроение? – весело и фамильярно хлопнул последнего по плечу доктор и, не дожидаясь ответа, добавил: – Заходите на приём во вторник, с четырёх до шести, сможете? Без очереди. Времени будет навалом. Пообщаемся на полную катушку!..

 

Через неделю, в полдень, случайно проходя мимо клиники, Марик нос к носу столкнулся снова с Аскольдом.

– О, кого я вижу! – традиционно взмахнул руками доктор, не вынимая сигареты изо рта. Он, как всегда, спешил, и Марику пришлось ускорить шаг, чтобы успевать идти рядом. – Ну, как тебе мой детектор правды?

– Детектор… чего? – Не понял Марик.

– Ну, аппарат, что у меня в кабинете.

– А-а, впечатляет!..

– И не только тебя. Этот писатель, Тихий, меня уже задолбил; как, мол, найти вашего коллегу и узнать результаты проведенных тестов? А проводил их, если не ошибаюсь, ты! Ну, я ответил ему в том духе, что искать кого-то не обязательно, а результаты – и этим успокоил его – обнадеживают…

– Это точно! Аппарат твой – что надо! – льстиво хмыкнул Марик. – Зачем содержать гестапо или КГБ? С такой штукой при желании всю подноготную из кого угодно можно вытащить! И при этом – безболезненно. Даже у меня стало получаться…

– Что – серьёзно? – Коля аж замедлил шаг. – Тогда я рад!

– Ну, еще не совсем… Учти – я только первый раз. Там, наверное, методика есть специальная. Если бы ты показал…

Аскольд с какой-то странной улыбкой посмотрел на Марика, затем резко остановился и схватил его за локоть:

– Зайдем на секунду ко мне! – и повернул направо. Марик за ним едва поспевал.

И вот они снова в том же кабинете. И аппарат всё так же поблескивает в солнечных лучиках, пробивающихся сквозь аккуратную занавеску.

– Говори быстро: кофе будешь? – завертелся волчком Коля. – Нет? Тогда слушай. Времени в обрез, – он подвел Марика поближе к прибору, – я не Кио, что дурит народ своими близнецами. Во всяком случае, своему другу не собираюсь морочить голову. Так что – никакой это не детектор, а обыкновенное плацебо.

– Что-что? – не понял Марик.

– Плацебо, – повторил Аскольд, – пустышка, пилюля от любой болезни. Абсолютно безвредная и абсолютно бесполезная. Но всё же в трёх процентах случаев больному помогает. Главное – чтобы он поверил, что перед ним лекарство. Эффект – чисто психологический.

– Но – как же? Мы ведь действительно общались с помощью твоего аппарата. Это было! Ты же не сможешь этого отрицать?

– А я и не отрицаю. Ты, Марик, хорошую фразу сказал: «общались с помощью аппарата». В данном случае, это всё равно, что сказать: «общались с помощью сигареты и за чашечкой крепкого кофе». Можно и без этого вести доверительную беседу. Но выкуренная вместе трубка мира сближает. Не согласен? – Коля закурил и протянул пачку сигарет Марику. – Курить будешь?

Марик вообще-то не курил. Но сейчас почему-то взял предложенную сигарету. А доктор, щёлкнув зажигалкой, продолжил:

– Всё просто. В нашем случае пришлось лишь составить обычную компьютерную программу с использованием сборника тривиальнейших астрологических прогнозов.

– Ну, а вот это… – Марик нерешительно указал на прибор, похожий на старый ламповый радиоприёмник.»

 

Гарри Перельдик

Отрывок

Публикуется в авторской редакции

 

Главный редактор — Елена Ананьева

 

» Я ВЕДЬ ЭНТО НЕ ДЛЯ ДЕНЕГ, Я ВЕДЬ ЭНТО ДЛЯ ДУШИ»… ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ПРОГОН «СКАЗА ПРО ФЕДОТА-СТРЕЛЬЦА, УДАЛОГО МОЛОДЦА»

Долгожданное лето ворвалось Арт-фестивалем «На семи параллелях Пегаса», который состоял из нескольких дней представления искусства слова, музыки и бардовской песни. Продолжение в виде Генеральной репетиции спектакля – прогона с публикой прошло на одном дыхании в новом литературном театре во Франкфурте,  в Германии. Насыщенные культурные события города пополнились еще одним сюжетом. К нему готовились не мало. Вначале долго выбирали пьесу. Установка была на известную. Возможно, Бабель, Чехов или Ильф и Петров, анекдоты и миниатюры, поэтические композиции с авторской песней… Предшествие такого мозгового штурма и эмоциональной деятельности открыли новую экспериментальную площадку представления литературных произведений. Выбор выпал на известную пьесу, очень актуальную и поныне – «Сказ про Федота стрельца – удалого молодца» Леонида Филатова.

В отличие от известных подобных молодежных читок, это – эксперимент

пожилых людей. Даже далеких изначально от актерской профессии, но в каждом оказался нереализованным ген театра, заложенный с молоком матери.

Вначале как и принято, скрупулезно читая за столом, «юные» актеры, выйдя на сценическую площадку с энтузиазмом и полной отдачей, стали репетировать пьесу. Постепенно собирался нужный реквизит. Появлялись костюмы!..

И вот, наконец, день открытого показа в начале лета, в июне, который мы еще откроем в канале видео на Ютубе.

Получилось любопытно и при известности пьесы, показали свой «угол» зрения, трактовки и миролюбивой темы сверхзадачи. На сегодняшний день литературное чтение пьесы, не редкое в мире явление. Мы влились в него. Генеральный прогон в костюмах или стилизации их, в совершенно условных предполагаемых обстоятельствах пока без декораций, но завидным азартом исполнителей разных возрастов и возможностей, показана в клубе пожилых людей Еврейского общества земли Гессен (Seniorenсlub Jüdische Gemeinde K. d. ö. R.), которым руководит Инна Дворжак.

В прочтении пьесы сохранен русский дух и колорит, множество оригинальностей, шуток-прибауток, архаизмов, мелодика русской речи средневековья, политический аспект в заложенный автором, Леонидом Филатовым, изящно  филированный нами, музыкальные вставки.

Мы пошли дальше и приблизили сказку к нашей современности. У нас есть новые обороты и акценты их, современная Баба-Яга, которая  привычно является однозначным носителем зла, страшного уродства, замшелой древности, цирковой однозначной клоунады, теперь отличается  не только своей подлючестью и получением от этого удовольствия, но и знаниями, мобильностью, бескорыстием:

« -Я ведь энто не для денег, я ведь энто для души…». Душа ее жаждет приключений, обеспокоена нашествием чужестранцев на земли страны, обладает умением магически влиять на действительность, получать от этого наслаждение, а общение с другом-генералом вносит новую ноту в традиционный образ. Они танцуют в лесу, зажигательно отрываясь от проблем. Намекают на зачатки мюзикла в прочтении пьесы.

Первое событие нашего эксперимента — читка и представление пьесы принесло удовлетворение, как актерам, так и приглашенным зрителям,  живо реагирующим на протяжении пьесы. Впереди еще кропотливая работа по шлифованию текста, сцендвижения  и речи, ибо текст декламируется актерски с интонациями и соответствующими преображениями в образах и мизансценах.

Цели исполнять всё на память нашими актерами клуба пожилых людей  —  нет. Иначе можно задержаться на этой литературной постановке надолго. А мы хотим представить теперь больше интересных известных, но в новом прочтении пьес, а также современных текстов. Кстати, действуя в унисон с проектом имени де Ришелье, есть много оригинальных пьес и миниатюр лауреатов проекта.

Возможно, дойдем и до них. но как приятно в какой-то момент ощущать , что текст есть в памяти! И многие уже воспроизводят большие куски наизусть. Я, как режиссер-постановщик, также неожиданно, исполнила еще две роли, заменяя актеров, — Марии-голубицы и… Бабы-Яги, получила истинное удовольствие. Отрадно, что стихотворный текст сам постепенно заходит в память, развивая ее и укрепляя. Это также наша сверхзадача. Нужно кропотливо работать со словом.

Так приглашая ранее в анонсе к литературному театру новых участников, писали, что это – новый проект для людей разных возрастов. Мы на пути к развитию способностей и возможностей, психологический тренинг – сродни коуч практикам, соответствующий различным возрастам. (Ранее посчастливилось репетировать и ставить несколько пьес и миниатюр.) Так, думается, сказка получилась интересной для разных возрастов. Не только для нас, заверяли потом зрители.

Интересно, что литературные чтения-декламация открывают тексты, лежащие в книгах на полках, в данном случае великолепного филатовского «Сказа», приближают к пониманию мира реальности, сопряженного с ирреальным, виртуальным, гаданиями и заговорами, поисками выгодных женихов, бирж труда и выгодного сплава произведенной продукции, представлении иностранным послам своих интересов, реализации мечтаний и желаний, не всегда … правомочных. На протяжении пьесы с юмором, «подкалыванием», подшучиванием, заигрыванием царя с нянькой, генерала с подругой Бабой-Ягой, наезды царя, царевнины страсти самореализации, желания свержения отца с трона, борьба за власть, — наглядно и ненавязчиво, что особенно актуально и переносит в нашу непростую действительность, играют текст хобби-актеры.

Создана новая реальность силой мысли и исполнением, непосредственным, подкупающим  искренностью и желанием выполнять предлагаемые задачи в предполагаемых  обстоятельства и их сверх задачи. Поставлена пьеса с сокращением истории поиска оленя, чтоб из золота рога, это зритель-читатель может восполнить, не перегружаясь длиннотами.

Потому наш «Сказ» смотрится и слушается на протяжение часа на одном дыхании. После читки были, конечно, обмен мнениями, обсуждение… Благодарны за позитивные отклики и напутствия на дальнейшее первых слушателей-зрителей. Будем шлифовать и работать с ролями дальше.

Итак, наш театрально-литературный сезон закрыт. С середины сентября мы возобновим репетиции и представление «Сказа о Федоте-стрельце, удалом молодце». А также принимаемся за новую пьесу, осуществляя задуманное изначально.

Есть предложение уже представить «Сказ» в Русском клубе Взаимопонимания «ПОСЕВ» в конце сентября.

Принимаем предложения на сезон выступлений и принимаем желающих.

Заявки о себе направлять вначале письменно в адрес клуба.

Есть идеи представлять спектакль вместе со зрителями, сидящими на сцене, как в иных современных театрах-«табакерках». Будем пробовать. Для этого нужно знать, думается, о чем в пьесе, небольшие роли, реплики, иметь достаточно места на сцене… Но пока это и не сцена, а клуб с общим коллективом присутствующих в зале,  живо откликающихся на Действо. Видится по всему, что оно увлекло зрителя!

Итак, наши действующие лица и исполнители:

Царь – Леонид Гойхман,

царевна и скоморох – Анна Винтер,

Федот и генерал – Юрий Вайнберг,

Мария и Баба-Яга – Елена Ананьева,

нянька  и скоморох – Инна Дворжак.

Режиссер-постановщик театра – Елена Ананьева

Руководитель клуба пожилых людей – Инна Дворжак

Очень любопытно посмотреть, что будет дальше!

В добрый час!

С любовью,

Ваша Елена

ПЛАКАТ СКАЗ ПРО ФЕДОТА СТРЕЛЬЦА 3 БЕЗ ДАТЫ

images (1)

 

26113985_1697874086935617_6267654121037754895_n

 

Elena Ananyeva